Когда волк вышел из последней яранги, ночь глядела на него тысячью глаз.
Все его сородичи, все амароки Дальнего Севера собрались посмотреть на брата, нарушившего табу. Есть вещи, которые можно делать, есть вещи, которые разрешены, если ты достаточно силён, чтобы никто не посмел тебе запретить. Но есть вещи, которых делать
Волку было плевать на их прощение. Он уничтожил бы любого из них, не моргнув и глазом, но их было слишком много. Все против одного.
Он ждал, что они убьют его.
О, как потом он проклинал их за то, что они его не убили!
Волк думал, будто знает, что такое голод. Но только покинув свой мир без права вернуться назад, здесь, под чужим небом, без капли разлитого кругом волшебства, он по-настоящему понял: голод – это боль.
Он даже ей не сродни. Он и есть боль, безжалостная, равнодушная боль, которая никогда не спит. Не даёт думать, вытесняет память о том, кто ты есть. Не оставляет в тебе места ни на что другое.
Волк знал, что сделает всё, что она прикажет.
Лу вынырнула из чужих воспоминаний, словно из омута. Наверное, она бы упала, если бы Рик вовремя не удержал её за плечо.
– Вау, – выдохнул он, намного более собранный, но всё равно явно выбитый из колеи. – Вот это путешествие. Ты в порядке?
Лу не знала, что ответить.
Там, за пылающей стеной ледяного безумия, за лоскутами сознания, изувеченного зубами голода и боли, где-то очень глубоко она успела разглядеть кое-что…
То, что осталось от Амарока, настоящего Амарока, каким он был до того, как голод разрушил его и толкнул за грань. Оно всё ещё было там, под низко нависшим небом вечной зимы, среди бесприютной снежной равнины, где нет ни следа, ни проблеска света. Запертое. Воющее от ужаса и отчаяния.
И никто его не слышал.
Лу открыла рот, чтобы что-то сказать, хоть ещё и не придумала чт
– Отзовите гарпий, – произнёс голос Эмери, ровный и твёрдый. – Я видел их по пути. Сэл… Сэллиан ад-Ириос здесь ни при чём.
Лу не знала, сколько времени прошло, пока течение чужой памяти уносило её и Рика в неведомые дали. Эмери был здесь, они упустили момент, когда он пришёл. Он стоял чуть поодаль от памятника, всё такой же элегантный и красивый в своём пальто по здешней моде, и смотрел на Амарока снизу вверх. На его бледном лице нельзя было прочитать совсем ничего.
– Не хочу, чтобы этот большой ребёнок мешал делам взрослых, – хмыкнул Амарок. – Пускай пока поиграет в догонялки. Я уверен, он направлялся сюда, чтобы – подумать только! – тебя спасти.
Эмери закрыл глаза.
– Я принял решение, – сказал он, и Лу почувствовала, сколько сил он тратит, чтобы голос звучал спокойно. – Он ничего не сможет с этим сделать. Он слабее меня.
Это не было хвастовством. Он просто констатировал факт, который от него не зависит.
Амарок закатил глаза:
– Успокойся, они ничего с ним не сделают. Ну, немного ощиплют – это даже полезно. Велю им отстать сразу, как только мы закончим.
Эмери поднял голову и посмотрел прямо ему в лицо.
– Что ж, я здесь, – просто сказал он. – Забирай.
– Нет!
Казалось, весь мир умолк, когда кто-то выкрикнул это короткое слово. Лу понадобилось два удара сердца, чтобы осознать, что это была она.
– Нет, – повторила она, выступая вперёд, чтобы её увидели. Время прятаться прошло. Сердце как сумасшедшее билось в горле.
Иногда наступает момент, когда чаши весов застывают и у тебя есть секунда, доля секунды, чтобы качнуть одну из них.
Эмери с Амароком оба уставились на Лу. Она сама не понимала, что делает, но точно знала, что не может молчать.
