Я пытался утешить её хоть чем-нибудь, но у меня есть такая черта характера, что я при виде женских слёз теряюсь и начинаю вести себя, как слон в посудной лавке. Вот и сейчас я говорил, лишь бы сказать хоть что-нибудь, но сам понимал, что горожу ерунду. Я расписывал обещания директора щедро мне отстегнуть за возросший объём работ, в душе прекрасно понимая, что Оле нужны не деньги. Впрочем, деньги тоже нужны. Через три дня будет месяц с момента заселения, надо аренду квартиры оплачивать. Я спохватился и спросил, не надо ли сделать перевод с моей карты, пополненной шефом, чтобы не просрочить обязательный платёж, ожидая моего возвращения.
– Да я уже всё оплатила. Зря, что ли, детишек языку учила? – простодушно ответила Ольга и добавила, – а сегодня отменила занятие с ученицей. Чтобы убраться к твоему прилёту. И сейчас в этой квартире так чисто… и так одиноко, – на последних словах девушка снова всхлипнула.
Мы пожелали друг другу спокойной ночи, насколько могли говорить спокойно. И я должен был разорвать связь. Но не сразу хватило воли это сделать. Я ещё успел заметить через веб-камеру, которую она тоже не выключила, внезапный переход своей любимой от мрачной меланхолии к решимости действовать. Как она полезла в поисковик, вслух проговаривая свои мысли: «Я знаю, в каком храме помолиться, чтобы поддержать любимого. Ёлки-палки, ну и Тьмутаракань. Ладно, поставлю будильник, всё равно сон не идёт после таких новостей…»
Дальше мы всё-таки разорвали связь, и остальное я не видел.
Как Оля пошла курить на балкон, а после того как догорела сигарета, всё-таки перебудила соседей надрывным пением:
С утра Ольга действительно проснулась раньше будильника, и к началу богослужения успела в храм равноапостольной княгини Ольги в посёлок Прибрежный. Подав записки о здравии, она нашла икону святителя Алексия, митрополита Московского, воспетого в недавно снятом фильме «Орда», и стала беззвучно, одними губами шептать молитвы, какие знала из молитвослова, и своими словами молиться тоже. А глаза, помимо её воли, не могли даже на публике сдержать слёзы. Когда она приподняла руки к небу, широкие рукава блузки съехали к локтям, открыв татуировку на правом предплечье.
Приходские бабульки, сидевшие рядом на лавке, увидев молящуюся со слезами молодую девчонку с наколкой, стали шептаться:
– Наверно, наркоманка пришла покаяться в своей жизни непутёвой.
– Да нет. Наркоши, они худые. А эта во какая статная баба. Зэчка, наверно, с зоны недавно вышла.
Отчасти они угадали. Ольга действительно была бывшей наркоманкой и когда-то давно в тюрьме сидела. Но только отчасти. Плакала она не за себя.
А после окончания службы, поцеловав крест, она столь же решительно, как в храм, устремилась на работу. Но не по делам фирмы.
Затребовав у охранника ключ от помещения для репетиций, она даже не пожелала отвечать, зачем он ей понадобился, не спасовав перед перспективой нарваться на конфликт.
Охранник испугался предельно сухой фразы «Производственные процессы отделов охраны не касаются» и выдал требуемый ключ.
Это одна из многочисленных общих у нас с Олей черт характера – переход на холодный официально-деловой стиль общения означает попытку сдержаться на предпоследней стадии гнева, чтобы не дать ей закипеть до последней стадии, нервного срыва.
Несмотря на приличную звукоизоляцию, хотя бы тихие звуки из помещения для репетиций всё-таки слышны, когда кто-то играет на электрогитаре. Даже при закрытых дверях. А Ольга впопыхах, боясь упустить вдохновение, двери закрыла неплотно, так что было даже слышно, как она поёт.
Слова и музыка родились у неё в голове по дороге, и ей осталось только прослушать, как песня прозвучит на самом деле, и записать её. На всё, про всё она потратила не более получаса.
Но и этого времени оказалось достаточно, чтобы её застали музыканты из имеющейся в нашем коллективе рок-группы «Воздушная тревога», тоже решившие порепетировать в свободное от работы время.
Саня, лидер группы, дал знак, чтобы ребята не мешали творческому процессу, и стал прислушиваться, как из-за двери доносилось:
