— «Вряд ли», — машинист с иронией повторил интонации студента. — Отец у меня был глубоко верующим человеком, царствие ему небесное. Фронтовик. Рассказывал мне, что молился перед каждым боем, крест целовал нательный. Над ним только ленивый в роте не потешался, атеистами молодежь к началу войны стала. Пуля, кажись, дура, не выбирает, в кого лететь. И верно, прилетела отцу в лоб. Упал он. Товарищи мельком посмотрели: «Убит Петька». Дальше в атаку побежали. После боя похоронщики взяли отца за ноги и потащили в общую могилу. Пока лежал он на краю ямы, мизинчик на руке его давай сжиматься. Солдата на носилки положили и в полевой госпиталь с ним бросились. Чудо не чудо? По мне — так чудо. Выжил отец. На лбу его на всю жизнь отметина звездочкой осталась. На медицинском спецучете Минобороны отец в послевоенные годы числился. Раз в год к нему машина из военкомата приходила: «Куда, Петр Федорович, желаете отдохнуть съездить? В Геленджик, в Сочи?» Такая вот сила молитвы бывает! С того света человека возвращает. А ты: «Что за меня молиться? Двадцать раз на турнике подтянуться могу». Скажи спасибо деду за заботу о тебе, на праздник чекушку ему купи, уважь.
Свадьба у сестры Ольги пела и плясала, когда к вечеру небритый Святослав появился среди гулявших. Шум радости заглушил слова поздравления. Расцеловав всех виновников торжества и родных по очереди, юноша присел рядом с дедом, обнял его за плечи.
— Спасибо, деда, — тихо сказал Святослав. — За заботу спасибо! Повезло с дорогой. Наверно, ты меня не забывал: только я из леса вышел, мотовоз подвернулся. С мотовоза слез, до вокзала добрался — автобус под парами на Дальнегорск стоит.
— Знаю я про то, Святко.
— Откуда, дедуля? — глаза парня превратились в голубые пятаки.
— Сердцем чуял, как ты по тайге пробираешься. Знаешь, сердце способно рассмотреть многое из невидимого глазами.
— Слушай, деда, только никому про мою просьбу не говори: молитве хотя бы одной научишь меня? Не знаю даже, как креститься.
Иван Лаврентьевич покосился на внука и кивнул:
— Дошло, Святко, что-то? Почему бы в таком случае не научить. Научу. Иди потанцуй. Евдокия с тебя глаз не сводит. Хороша краля!
За окном накрапывал дождь. Осеннее утро еще не разгорелось над Москвой рассветными красками, и на улице висела промозглая темная сырость. Первым квартиру Бородиных покидал самый молодой член семьи — Ярослав, или Ярка, как его прозвали родители. Перед тем как перешагнуть порог, он еще раз взглянул на себя в зеркало в прихожей: не торчат ли волосы? Заметил в отражении, как мать водила за его спиной рукой. Давно знал: крестит на дорогу. Пусть крестит, если нравится. Подошел отец. Пока рука младшего Бородина тянулась к ручке входной двери, у него мелькнула мысль: «Сейчас хлопнет по правому плечу». Точно! Плечо почувствовало легкий удар. И зачем отец повторял одну и ту же глупость каждое утро? Докторская диссертация за плечами. Нет, нахлопывает и нахлопывает!
В тамбуре стукнула входная дверь, щелкнул замок. Сын ушел. Вскоре вслед за ним на работу отправилась супруга Бородина-старшего Евдокия Филипповна. Сам Святослав Егорович, преподаватель Литературного института имени Горького, собирался выйти из дома около одиннадцати часов, поэтому утром жене и в ванной, и на кухне горел зеленый свет.
— Зонт Ярка не забыл? — провожая супругу, спросил Святослав Егорович.
— Взял. Не теряй меня, после работы забегу в парикмахерскую, — подставляя щеку для поцелуя, напомнила хозяйка.
— Мастистого тебе цирюльника, — рассмеялся супруг. — И прими к сведению, волосы синего цвета в сорок семь лет не очень смотрятся. Лучше — оранжевого, лицо посвежее будет.
— Ну тебя! — отмахнулась Евдокия Филипповна.
Следующим утром все повторилось. Только дождь за окном перестал стучать. Видимо, низкие сентябрьские облака выплеснули свое холодное крошево за три дня. Взмахи руки матери в воздухе, шлепок отца по правому плечу Ярки. Опять недоумение на лице сына: зачем они все это повторяют? Но особого интереса к утреннему церемониалу родителей у Ярослава не возникало, поэтому молодой человек сразу забывал о нем, стоило оказаться в лифте.
Расставание у дверей квартиры по утрам повторялось с небольшими изменениями, когда отец уходил пораньше. И тогда мать стояла у дверей одна и крестила сына в спину.
В один из вечеров за совместным ужином Ярослав не выдержал:
— Объясните мне, дорогие, зачем вы колошматите меня по плечу и одновременно крестите? Что за таинство такое творите? Может, я чего-то в свои двадцать четыре не понимаю?
— Если спрашиваешь, значит, не понимаешь, — ответил отец, поливая мясо в тарелке острым соусом.
Матушка усмехнулась и промолчала.
— Дома всего одна икона у книг поставлена. Ни одного поста вы не соблюдаете, молитвы перед сном не читаете, в церковь на исповедь не ходите, — горячился от напускного родительского спокойствия Ярослав. — Вы сами-то уверены, что верующие?
— Нет, не уверены, — так же, как и отец, мирно и тихо ответила мать. — А что ты, Ярка, взъелся?
