- Юн, прекрати, – нахмурился Ючон. – Он хотел как лучше.
- А вышло как всегда, – махнул рукой герцог. – Но я так этого не оставлю. Война? Он ее получит. И я буду сражаться до последней капли крови. Своей и твоей, Ючон.
- Я с вами, – сказал Чанмин.
- Не давай таких обещаний, если собираешься дезертировать при первой возможности, – грозно предупредил герцог. – Больше я этого не потерплю. Убью, как только почую запах предательства.
- Я с вами, – твердо повторил Чанмин, протягивая руку. – Я должен сразиться с Хичолем и либо освободить Джеджуна, либо отомстить за него.
Ючон первым пожал руку Чанмина. Юно колебался некоторое время, но все-таки сделал то же самое.
Кюхён приходил в себя медленно, словно всплывал со дна какого-то глубокого водоема. Вместе с сознанием возвращались ощущения. Сначала монах не понимал, где он, что произошло, отчего вокруг так темно и почему верхняя часть лица превратилась в один сплошной сгусток боли, которая усиливалась с каждой секундой и постепенно становилась совершенно нестерпимой. Но затем, окончательно очнувшись, он вспомнил, что вернулся рано похороненный злодей. Первым делом Кюхён поднял одну руку к своему лицу и коснулся его. То, что осталось от глаз, скрывала повязка – значит, ожоги обработали. А следующим шагом стало проверить запястье. Оборотень давно достал его просьбами отдать амулет и сделать сверхсильным, поэтому монах солгал о том, что успел уничтожить артефакт, и стал тщательнее прятать его под рукавами. Вещь была на месте. Пострадавшего переодели, но на браслеты – а их было вообще два – никто внимания не обратил. Значит, противники все еще ничего об этом не знали.
Кюхён засмеялся, хотя это больше походило на болезненный стон. У них оставалось оружие против Хичоля. Но это оружие красовалось на руке ослепленного монаха, попавшего в плен врага, и сам он его использовать не мог.
====== Глава 49 ======
Перемещение у Хичоля отличалось от того, что происходило с «магглами» при профессоре, – Джеджун не закружился в невесомости, не потерялся в пространстве и не был оглушен, ему лишь показалось, что на пять секунд все погрузилось в темноту, а затем, когда включили свет, он уже находился в другом помещении. Это был небольшой скромный зал без окон, освещенный слабым электрическим светом и совершенно лишенный убранства, не считая симпатичного альпийского пейзажа на одной стене. Джеджун тут же попятился, но его схватил мужчина в темно-синей одежде, отличавшейся от формы офицера SS только цветом и эмблемой: там красовались буквы «SJ».
- Я подумал: что-то общее у меня с тем режимом есть, – засмеялся Хичоль, перехватывая пленника у сотрудника своей службы охраны. – И заодно отдал дань уважения альма-матер своей куколки. Это не для публики, скажем так, а только для внутреннего пользования.
Хичоль вытащил Джеджуна за массивную металлическую дверь, которая открылась автоматически, и повел по извилистому коридору, залитому уже совсем другим, едким светом, который резал глаза. По щекам Джеджуна катились слезы, но он не знал, какая причина играла основную роль: лампы или смерть Сильвии. Страха, во всяком случае, не было. Он временно перестал осознавать, что происходит.
- Твоя одежда перепачкана кровью, – с неискренним участием заметил Хичоль. – Тебе выдадут другую. Глупая ты женщина с рано проснувшимся материнским инстинктом… Зачем так обнимать чужих мертвецов, когда могут быть и свои? Я, например, все бы отдал, чтобы хоть раз поцеловать моего Донни прежде, чем его погребут. Но он истлел на глазах у твоего мужа-предателя, и бессердечный оборотень оставил его прах на ковре, а тупой инопланетянин в него вступил – я уверен, случайно, ведь мозгов на демонстративное унижение покойника у него бы не хватило. Да, я был там. Собрал остатки его праха и развеял с Эйфелевой башни. Мальчик любил родной город. Пусть теперь вечно витает над ним.
Донхэ, этот вампирский беспредельщик, хотел боли омеги и, возможно, его смерти. Но он тоже был чьим-то любимым сыном. Просто, как говорится, пороли его в детстве мало.
- Я понимаю вашу утрату, – сказал, не в силах перестать плакать, Джеджун. Ему пришлось свободной рукой снять очки, потому что, когда он на полминуты опустил голову, слезы все равно закапали стекла. Впрочем, плохо видеть собеседника в данном случае было лишь положительным моментом. Он попробовал остановиться, и Хичоль с неожиданной готовностью замер рядом с ним. – Я понимаю, как сильно вы любили Донхэ. И мой муж тоже любил его. Он говорил о прошлом. Давным-давно, в Париже, они часто гуляли после обеда, непременно – до сада Тюильри. Чанмин рассказывал им английские сказки, хотя матери ваших детей просили упоминать лишь про корейский фольклор, и ругали его, когда мальчики потом делились впечатлениями. У ваших детей были даже «секретные» слова, которые понимал только Чанмин…
- Убедил, – перебил Хичоль грубо. – Я не убью твоего супруга. А теперь – вон с моих глаз.
Джеджуна схватили под обе руки «офицеры SJ» и повели дальше; вскоре дверь в стене отъехала, и его втолкнули в новое помещение.
