Если я где-то навеял вам впечатление, что в 1958-м все было, как в сериале о Энди и Опи[302], вспомните об этой тропе, о'кей? Той, что ведет через заросли ядовитого плюща. И о доске через ручей.
2
Поселился я в шестидесяти милях южнее Тампы[303], в городке Сансет Пойнт. За восемьдесят долларов в месяц я снял себе домик-раковину на самом красивом и (самом пустынном) пляже из всех, которые я только видел. На моей полоске песка стояло еще четыре подобных бунгало, все такие же скромные, как и мой домик. Тех ново-гоблинских дуро-имений, которые, словно бетонные поганки, разрослись в этой части штата позже, я не увидел там ни одного. Был там супермаркет в десяти милях на юг, в Нокомысе, и сонный торговый квартал в Винисе[304]. Шоссе №41, которое здесь называют Тамиами Трейл[305], тогда было похоже, скорее, на какую-то сельскую дорогу. По нему надо было ездить не спеша, по крайней мере, с наступлением сумерек, так как там любили прогуливаться аллигаторы с броненосцами. Между Сарасотой и Винисом еще попадались фруктовые палатки и придорожные мини-базарчики, стояла парочка баров, был и танцзал под названием «У Блэки». За Винисом, братишка, ты по большей части уже оставался наедине с самим собой, по крайней мере, пока не доезжал до Форт-Маерса[306].
Я лишил Джорджа Эмберсона образа агента по недвижимости. Весной 1959 года Америка вошла в застойный период. На флоридском побережье Мексиканского залива все всё продавали, и никто ничего не покупал, поэтому, Джордж Эмберсон стал тем, кем когда-то вообразил его Эл: жаждущим писательской карьеры парнем, чей умеренно зажиточный дядюшка оставил ему достаточно на жизнь, по крайней мере, на некоторое время.
Я
Где-то час на воспоминания утром и приблизительно час на роман вечером, итак, у меня оставалось уйма времени, которое требовало заполнения. Я пробовал рыбачить, и рыбы, которая буквально требовала, чтобы ее выловили, там было до черта, но мне такое не понравилось, и я бросил это дело. Гулять пешком приятно было на рассвете, и когда уже садилось солнце, но вовсе не посреди раскаленного дня. Я стал регулярным посетителем единственного в Сарасоте книжного магазина, а также проводил длинные (и преимущественно счастливые) часы в крохотных библиотеках Нокомыса и городка Оспри.
Я также вновь и вновь перечитывал Элов материал об Освальде. Наконец-то мне показалось, что эта привычка есть не что иное, как навязчивая мания, и я спрятал эту тетрадь в сейфик, под мой «утренний манускрипт». Я называл заметки Эла исчерпывающими, и именно такими они мне тогда и казались, тем не менее с течением времени — этой конвейерной ленты, на которой все мы вынуждены ехать, — которая поднимала меня все ближе и ближе к пункту, где моя жизнь должна была пересечься с будущим молодым убийцей, они начали казаться уже не совсем такими. В них зияли прорехи.
Время от времени я проклинал Эла за то, что тот принудил меня броситься сломя голову в эту миссию, тем не менее, в более ясном состоянии ума я сознавал, что никакой разницы не было бы, если бы у меня было дополнительное время на подготовку. В таком случае все могло быть даже хуже и Эл это, вероятно, понимал. Даже если бы он не убил себя, у меня были бы разве что пара недель, а сколько книжек было написано о ходе событий, которые привели к тому дню в Далласе? Сто? Три сотни? Наверное, где-то под тысячу. Некоторые авторы соглашались с мнением Эла, что Освальд действовал самостоятельно, некоторые доказывали, что он был частью разветвленного заговора, некоторые упрямо уверяли, что он вообще не нажимал курок и был именно тем, кем он назвал себя после ареста — козлом отпущения. Совершив самоубийство, Эл забрал с собой наибольший недостаток грамотея: называть колебания исследованием.
3
