– Наши войска летом сорок первого года несли огромные потери по всем фронтам. Мы базировались в то время на южном фланге западной границы. Единственными природными преградами, помогавшими держать оборону, были заболоченные реки Турунчук и Днестр. Именно в этих местах и расположились оборонительные сооружения. Семён был наводчиком станкового пулемета в одном из дотов. В двадцатых числах июля фашисты форсировали Днестр и, прорвав укрепленную линию нашей обороны, окружили дот. Стрелковый взвод вашего сына был уничтожен…
– А что… что случилось с моим… мальчиком? – едва слышно проговорила Рина, еле сдерживая рыдания.
– Семён выжил, хотя и был изранен, но не оставил свой пост, восемь суток огрызаясь огнем, пока не иссякли патроны. Когда же стрелять стало нечем, под покровом непроглядной ночи он выскользнул из железобетонной западни. В глубоком тылу врага, изнемогая от усталости, ваш сын пробирался к линии фронта чуть больше десяти километров. И не один – со своим пулеметом. Без патронов он был всего лишь бесполезным куском железа, но Семён не бросил оружие, а нес его, не желая, чтобы оно досталось врагу.
– Он спасся? – с надеждой в голосе проговорила Рина.
– Да, тогда ему повезло. Семёна не только спасли, но и впоследствии даже наградили медалью «За отвагу», – продолжил рассказывать военный.
Он протянул удостоверение и медаль. Затем, порывшись, он достал пачку писем. Взглянув на них, Рина сразу узнала родной почерк.
– Ваш сын просил передать их вам, – негромко произнес офицер, понурив голову. – Сказал, что вы будете волноваться.
По иссохшим щекам пожилой женщины из глаз покатились крупные, горькие слезы. Дрожащими руками Рина взяла эти письма и, прижав к сердцу, разрыдалась. До этого страшного мига еще теплилась надежда, что молчание сына вызвано раной, потерей памяти… да мало ли что может случиться на войне. Но эти письма, принесенные командиром Семёна, развеяли иллюзию: ее любимого сына больше НЕТ… Ледяная игла утраты пронзила самое сердце. «Надежды больше нет, ничего не осталось, – стучало в воспаленном сознании. – Он больше не с нами… мой сын… его нет».
Ах, если бы только можно было вернуться в тот день. Как отчаянно она мечтала повернуть время вспять! Тогда вместо упреков она бы просто обняла его, прижала к себе и осыпала поцелуями. Провела бы ладонью по мягким волосам и прошептала, как безмерно, как бесконечно она его любит и как им гордится…
– Где… когда… он… погиб?
– В боях за Севастополь… 3 мая 1942 года.
Женщина еще долго сидела в немом оцепенении. Никто из присутствующих не смел прервать затянувшуюся паузу. Наконец, когда слезы уже иссякли, она поглядела на удостоверение и, взяв его из рук офицера, прочла:
– Выдано Семёну Константиновичу Гитле… ву? Но… почему Гитлеву? Наша фамилия Гитлер!
– Я знаю, – подтвердил военный. – Вместе с тем… вы сами понимаете, что подписать приказ о награждении солдата с такой фамилией…
– Да уж, – встрял в разговор дядя Авраам, – представляю, какие дебаты шли во время представления бойца к заслуженной награде.
– Значит, и мы теперь все станем Гитлевы, – решительно заявила пожилая женщина, вставая. – В память о сыне… в память о нашем герое!
С началом войны и до октября 1941 года маленький город Рыльск стал прибежищем для бесчисленных тысяч беженцев из северо-восточной Украины и Белоруссии, уносивших с собой надежду на временное забытье от ужаса бомбежек, пикирующих самолетов и страшного голода. Эта зыбкая передышка длилась до 5 октября…
Когда солнце клонилось к зениту, Рыльск внезапно утонул в грохоте и реве моторов едущих танков и мотоциклов. Немцы, торжественно войдя в город, спешно закреплялись на высотах, захватывая здания, столь необходимые для их нужд. Связисты оккупировали дом у Вознесенской церкви, в бывшей управе обосновались танкисты и мотоциклисты, офицеры нагло присваивали квартиры, невзирая на протесты, а местная больница стала их госпиталем, в котором спешно освобождали места, выбрасывая прежних больных на улицу. Николаевский монастырь стал пристанищем для гарнизона, а в госбанке позже оккупанты открыли Сельхозбанк.
Немцы, занимая город, начали крушить и грабить дома, магазины, склады, забирая у местных все, что можно унести. Кроме драгоценностей они тащили еду, одежду, утварь и скот. Тех, кто пытался сопротивляться, расстреливали прямо на месте, а их дома предавали огню. Город, ошеломленный этим беспределом, застыл в тревожном ожидании нового утра…