Второй день принес кажущееся затишье: ни в самом Рыльске, ни в его окрестностях не слышно было звуков боя, лишь редкие винтовочные выстрелы и снаряды, летящие к селу Боровскому, нарушали тишину. Люди осмелели и начали покидать свои укрытия, опасливо глядя по сторонам; самые шустрые бросились растаскивать из магазинов по домам все то, что вчера не успели или не захотели взять фашисты: крупу, промтовары, шляпы, мебель, музыкальные инструменты, игрушки и даже канцелярские товары, – все это исчезало в недрах города. К полудню город заполонили немецкие солдаты и офицеры, прогуливающиеся, наблюдающие за жизнью покоренных людей. Они, как новые хозяева, останавливались в домах, требуя пищу и напитки, забирали все, что могло им приглянуться. Теперь оккупанты стали истинными владельцами Рыльска, превратив прежних хозяев в рабов…
Но на третий день город содрогнулся от арестов. Те, кто по собственной воле вступал в полицию, обрекали своих соотечественников на мученическую смерть, превращаясь в доносчиков, чьи слова становились смертным приговором. Зверства полицаев, особенно начальника полиции Ивана Зинько, жестокость которого превратилась в легенду, вселяли ужас и ненависть.
– Машка, ты слышала, что в городе арестовали почти всех коммунистов и советских работников? – шепотом проговорила невысокая женщина, одетая в грубую суконную юбку и темную блузку, поверх которой она накинула вязаную шаль. – Слыхала я, что их Ванька Зинько всех сдал. Вот всегда недолюбливала его. Не зря его из комсомола выгнали. Правда, те, кто его выгнал, сейчас в сырой земле лежат.
– Да, мам, – хмуро проговорила девушка лет семнадцати с роскошной светло-русой косой. – Немцы вчера вечером расстреляли всех пожарных, а еще художника Тяпина.
– А его‑то за что? – всплеснула руками мать. – Чем малевальщик не угодил?
– Люди говорят, у него при обыске нашли карикатуры на Гитлера и фашистов. А еще киноаппаратуру, с которой он не захотел расставаться.
– Глупо, – фыркнула женщина, ставя примус. – Железка дороже жизни… Кстати, сама будь осторожней. То, что ты хорошо говоришь по-немецки, никто из этих не должен знать. Мало ли что. Ясно?
– Да разве утаишь? Вон сколько народу переметнулось: кто стирает, кто готовит, кто возит. Про полицаев я вообще молчу. Так и липнут на улице, отпускают похабные шуточки. А то, что я была отличницей, знают многие.
– Многие, не спорю, – согласилась мать. – Ты, главное, держись подальше от немцев и не шляйся без надобности. Поняла?
Девушка кивнула. Она не стала расстраивать маму и сообщать ей, что сегодня утром уже посетила комендатуру, расположенную в здании земства, и предложила свои услуги новым хозяевам в качестве переводчицы. Прекрасное знание языка позволило ей стать секретарем при коменданте, гауптмане Риттере фон Вюффеле.
Впрочем, шила в мешке не утаишь…
– Зин, дай мне килограмм муки, – попросила продавщицу Елизавета Николаевна, мать юной переводчицы. – Хочу пироги напечь, дочку порадовать.
– Ну, это ж конечно, – услышала у себя за спиной голос соседки. – Денег‑то теперь куры не клюют. Так чего бы не пошиковать, дочку-предательницу не покормить вкусненьким…
Елизавета Николаевна медленно развернулась к соседке и пристально поглядела на нее.
– О чем это ты говоришь, Марфа? Какие деньги? Кто «предательница»?
– А это ж надо у тебя спросить, – съязвила та, – тебе виднее.
– Да расскажи ты толком! – нахмурилась мать Маши. – Я ничего не понимаю.
– Ой ли? Нет, ну ты, Зин, погляди на нее. Сама невинность! «Ничего не знаю, ни о чем не ведаю». Заждались, небось, иродов-«освободителей», не так ли? Тьфу, мне даже находиться с тобой в одном магазине и то противно. Ну ничего, вот вернутся наши, всех вас к стенке поставят. И не жалко будет.
Марфа вышла из магазина, хлопнув дверью. Посетители с любопытством покосились на стоящую у прилавка озадаченную женщину.
– Зин, что‑то я не пойму, о чем речь, – Елизавета Николаевна вопросительно глядела на продавщицу.
– Лизавета, ты и вправду не знаешь?
– Нет, – пожала она плечами. – Сама посуди, стала бы я у тебя спрашивать.
– Твоя Машка уж с неделю как у фрицев работает. Вроде бы переводчицей. Так люди говорят. Вчерась даже в немецкой форме ее видели. Ехала с начальником полиции на подводе куда‑то.
– Что?! – воскликнула пораженная этой новостью Елизавета Николаевна, лицо которой покрылось краской. – Что ты такое говоришь? Как такое возможно? Она же комсомолка! Староста дружины!
– Да это не я говорю, люди. Да все уже про это знают… Неужто ты не догадывалась, откуда у вас деньги?
– Маша сказала, что устроилась на работу… куклы делает. Сама же знаешь – все кому не лень занимаются кустарным производством: кто из гильз зажигалки клепает, кто самоварные трубы, ведра. Мастерские пооткрывали – слесарные, сапожные, бондарные… да много чего! Вот ты, Людка, шьешь на дому, а потом немчуре продаешь.
– Лучше бы твоя тоже шила или вязала чаво, – проворчала бабулька из очереди. – А то срам, да и только. Немецкая подстилка… Доносчица! Скольких из-за нее уже расстреляли?.. А ты: «Мучки бы мне!» Тьфу!