Покраснев до кончиков волос, Елизавета Николаевна, так и не взяв муки, выбежала из магазина. В душе у нее бушевала буря. «Только приди домой, негодяйка, – повторяла мать по дороге домой, – получишь за вранье! Косы повыдергиваю!»
Поздно вечером над головой молодой девушки разразилась страшная гроза.
– Ты… ты… как ты посмела ославить меня перед всем городом? Я людям не могу в глаза смотреть! – влепив пощечину дочери, кричала мать. – Мерзавка! Как у тебя хватило совести наниматься к ним в услужение? Ты подумала о том, что о тебе, обо мне станут говорить?
– Но, мама… ты неправильно поняла все, – попыталась оправдаться Маша, из глаз которой брызнули слезы. – Я не…
– Как ты посмела пойти к ним, не спросив меня? Я же сказала, чтобы ты держалась от них подальше! Чтобы даже…
– Так не только я одна работаю на них, – вытирая слезы, перебила ее Маша. – Сама знаешь, что тех, у кого есть лошади, немцы заставляют работать в комендатуре. У них даже на дуге надписано «Комендатура». Ты сама говорила мне!.. А парнишка? Ты видела его не раз… Чалым кличут… Так он катает офицеров на фаэтоне дни напролет. За что и еду имеет, и защиту… Чем мы хуже? Нам тоже надо что‑то кушать.
– Так, значит, ты за еду продалась, потаскушка? За сыр и хлеб? – еще больше взбеленилась мать.
– А ты предпочитаешь, чтобы меня угнали на работы в Германию? Ты этого хочешь?! – вскричала Маша, уставившись на разгневанную мать. – Тогда совесть твоя будет чиста?! Да? Будешь тогда всем рассказывать со слезами на глазах, какая ты бедная и несчастная, единственного ребенка забрали. Так, да?!
Не дождавшись ответа, девушка кинулась в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Ах, если бы она могла рассказать матери всю правду. Правду о том, почему она, не боясь пересудов и кривых взглядов, решилась работать на немцев. Носить маску предателя, при этом ежедневно рисковать, добывая и сообщая сведения только что сформированному партизанскому отряду.
Об этом станет известно гораздо позже. И единственное, о чем потом всю жизнь будет сожалеть Елизавета Николаевна, – это о той незаслуженной пощечине…
Но это будет потом, а пока жизнь в городе текла своим чередом. В Рыльске появились частные закусочные и буфеты, где трудолюбиво сновали русские женщины. Часто по вечерам в удушливом табачном смраде звучали песни не только на немецком, но и на родном русском языке. Пьяные полицаи, по натуре тупые и ленивые, пропадали ночи напролет в кабаках, налегая на самогон и приставая к официанткам. Начальник полиции Зинько не одобрял подобного поведения, но до поры снисходительно закрывал глаза на их «шалости».
В оккупированных немцами квартирах высшие чины тоже устраивали вечеринки: звенели застольные песни, на кухнях непрерывно шипели и кипели блюда. В кинотеатре «Маяк» демонстрировались немецкие фильмы и киножурналы, рассказывающие о достоинствах работы в Германии, о доблестных воинах-завоевателях, о великой Германии, а утренние радиопередачи, звучавшие в каждом доме, неизменно начинались с немецкого гимна. И если бы не ежедневные облавы и расстрелы, то жизнь в Рыльске можно было бы назвать относительно мирной и спокойной. Но такая иллюзия продолжалась лишь до тех пор, пока в самом дыхании города не ощутилось призрачное присутствие партизан…
Все началось с неожиданного и дерзкого налета мстителей на доты, который стал настолько ошеломляющим, что ни начальник полиции, ни комендант вначале не могли поверить в происходящее. Захватив большое количество станковых пулеметов, карабинов, автоматов, боеприпасов и гранат, партизаны ускользнули от фрицев, растворившись в ночи.
За ночным нападением последовали новые диверсии: вначале вспыхнул продовольственный склад, потом были освобождены отобранные для работы в Германии люди. А вскоре смельчаки подожгли дом самого начальника полиции, который стал мишенью их охоты. Лишь чудом Ивану Зинько удалось спастись, а после этого случая он стал хитрым и невероятно осторожным.
И никто из горожан не подозревал, что за всем этим стояла хрупкая девушка, которая под покровом ночи передавала ценные сведения подпольщикам, а по утрам, облаченная в немецкую форму, как ни в чем не бывало шагала на службу в комендатуру.
– Вон она идет… немецкая подстилка, – проворчала женщина, стоявшая в очереди в Сельскохозяйственный банк, чтобы уплатить установленный немецким командованием налог. – Теперь понятно, почему она училась на одни пятерки… готовилась, видать, ждала иродов. И мамаша ейная туда же.
– Говорят, Машке платят кучу денег да наряды и меха дарят, – прошептала другая.
– Да-да, я тоже слышала, – закивала головой третья. – Это она бедной родственницей прикидывается, немецкую форму носит, а дома с мамашей своей в шелках ходит. На днях мне бабка Евфросинья рассказывала…