Когда они передадут ящик водки?
Автор.
Половину ящика – завтра к полудню. И четверть пуда докторской. И две с половиною тысяч конфет. Конфеты «Южная ночь», я любил их в детстве. Они напоминают о Крыме. Где уже столько лет небезопасно.
Прекрасная Дама.
Их фантиками, как барской листвой, было когда-то устлано всё Шахматово.
Автор.
Мы с тобой ещё попируем. И я царским своим поцелуем злую полночь твою награжу.
Прекрасная Дама.
Нет, только не Дагоберт! Уже слишком поздно. Ребёнок мёртв, и другого не будет.
Автор.
А всё-таки вы с твоим отцом всю жизнь обманывали меня. Дмитрий Иваныч не изобретал водку.
Прекрасная Дама.
Нет, не изобретал. Это император просил так выдумать, чтобы научно обосновать крепость в сорок градусов. Отец не мог пойти против императора.
Автор.
Императора расстреляли. Ни за что нельзя вмешиваться в дела водки. Она этого не прощает.
Другой.
Я всё-таки написал поэму про Иисуса. Зачем я это сделал? Чтоб было лучше Блока. Я так могу. Блок не любил Любу, а я люблю. Разве это не лучше. Может быть, я действительно окажусь вот-вот на Пряжке, в палате для алчущих усмирения. Но и там я сыграю моего Иисуса. Как маркиз де Сад в Шарантоне. Вот увидите, вот увидите.
Доктор Розенберг.
Он автор многих произведений чудовищной непристойности и дьявольской морали. Это был, несомненно, если судить по его сочинениям, теоретически развращённый человек, но он не был сумасшедшим. В нём были все признаки нравственной испорченности, но не безумия; подобные сочинения предполагают наличие у него хорошо организованного мозга, одна их композиция требует большой начитанности в области древней и современной литературы, и он все это усвоил, так как задался целью доказать, что беспутства освящены примерами греков и римлян. Этот род исследований, без сомнения, безнравствен, но чтобы довести их до конца, надо обладать умом и способностями.
Другой.
Это про меня или про Блока?
Доктор Розенберг.
Не знаю, сударь. Это выписка из истории болезни. Она защищена неприкосновенностью частной жизни. Вы случайно это услышали и должны поскорее забыть. Пока не явились чекисты и не повязали всех нас.
Другой.
Хор.
Голос из хора.
Другой.
Но это же лучше Блока, правда? Это же лучше!..
Доктор Розенберг.
Это не хуже. Проводите Бориса Николаевича до самых дверей. Там его встретят нужные люди. Первый из всех – человек с ключами. Скажите, от меня. От доктора Розенберга. Они уже ждут. Они знают, что делать.
Автор.
Не рычи, пудель. Есть страшный шум, возрастающий во мне и вокруг. Этот шум слышал Гоголь. И только чтобы заглушить его – призывы к скрепам, порядку семейному и православию. Сегодня – я гений. И если это будет в Театре Гоголя, то только со мной. Но это станется не у Гоголя, а в моем Театре.
«Двенадцать» больше меня. И больше себя. Оно – настоящее.
Прекрасная Дама.
Саша, ты не упустил, что к трём часам ждёшь германского журналиста?
Автор.
Я упустил. Но твоею милостью вернул на место. Как зовут его?
Прекрасная Дама.
Альфред Розенберг.
Автор.
Надо же. Примерно как нашего доктора. Мне придётся говорить по-немецки? Этот язык у меня заветрился. Я не говорил лет пятнадцать. Я люблю Вагнера, но стараюсь не слушать текст. Музыка важна, а текст всегда на обочине. Что бы кто ни говорил. Даже ты.
Прекрасная Дама.
Он отлично говорит по-русски. Я только что с ним обменялась.
Автор.
Он уже здесь?
Прекрасная Дама.
Он здесь. Я дала тебе лишних пятнадцать минут.
Автор.
