Ужели нынче три с четвертью? Уже три с четвертью?!
Прекрасная Дама.
Уже. С такой четвертью, какой ещё свет не видывал. Со всех четвертей чертовской четвертью.
Автор.
Мне, право, неловко, что заставил Вас ждать. Надеюсь, жена моя вас сумела развлечь.
Доктор Розенберг.
О, всё изумительно. Любовь – само обаяние. Я понимаю, как вы заняты, доктор Блок.
Автор.
Да, коллега. Но любовь не может быть обаянием. Любовь страшна. Она совершенно не обаятельна. А в обаянии никак нет никакой любви. Поверьте мне как старому шарлатану.
Доктор Розенберг.
Вы уже даёте интервью?
Автор.
Если вы его уже берёте, то да.
Доктор Розенберг.
Я представляю новую газету. Совершенно новую, она только третий месяц выходит. «Фёлькишер Беобахтер». Народный наблюдатель. Вы, может быть, о нас и не слышали.
Автор.
Я вообще плохо представляю, что происходит с германскими газетами после войны. А новая – это хорошо. Сейчас всё должно быть новым. Старое себя пережило. Сохранится только абсолютно новое и круглое, как Луна.
Доктор Розенберг.
Во многом – да, хотя я не хотел бы утверждать этого от своего имени.
Автор.
Ещё недавно я думал, что надо и пора совсем отучаться от газет. Газета – голос людей без взглядов. Просто потому её читать не следует. Развивается мнительность, мозг поддельно взвинчивается, кровь заражается. Писать же в газетах – самое последнее дело. Не уверен, что думаю так и сейчас.
Старуха.
Прекрасная Дама.
Доктор Розенберг.
Да, если брать «Таймс», «Фигаро» или «Берлинер Цайтунг», или ещё сотню мейнстримовых изданий – всё так и есть, как вы говорите. Но мы, «Фёлькишер Беобахтер», как раз издаёмся исключительно для людей со взглядами. Тех, которые не боятся взглядов. В этом наше ноу-хау. И ещё мы, доктор Блок, отменно знаем, что вы сейчас главный русский поэт.
Автор.
Ну что вы. Главный поэт у нас Пушкин, а мы все под ним – как голуби под вороной.
Доктор Розенберг.
Да, вероятно, но господин Пушкин уже мёртв, а я имел в виду сказать…
Автор.
Я тоже мёртв. Вы разве не знали? Я не отбрасываю тени, убедитесь.
Доктор Розенберг.
Мы всегда ценим русский юмор. Особенно во времена диктатуры. Я хотел спрашивать вас сначала один такой вопрос. Правда ли, что Объединённое государственное издательство отказалось печатать ваши мемуары? Хотя вы лучший поэт России, так будет правильнее сказать.
Автор.
Не мемуары. Дневники. Посмертных мемуаров не бывает. И вообще, молодой человек, чтобы писать мемуары, надо сначала превратиться в соляной столб. Я так не сумел. Случился военный коммунизм, и наш мир остался без соли. Один хрен. И редька, которая его не слаще. Впрочем, нет уже и редьки. Не стало. Её не запретили, она просто сама разбежалась из этой мёрзлой земли.
Доктор Розенберг.
Да, дневники. Я перепутал слово. Мой русский язык недостаточен.
Автор.
Он замечателен. Где вы учили русский? Неужто вас готовили в шпионы перед Великой войной?
Доктор Розенберг.
Я родился в России. И жил до пятнадцати лет. Сначала родился в Ревеле, потом в Риге.
Автор.
Счастлив тот, кому удалось родиться дважды. А ведь ни Рига, ни Ревель уже не Россия. И будут ли когда!
Доктор Розенберг.
Как учит наша поговорка, если где нет России, там есть Германия. И неизвестно ещё, что лучше.
Автор.
Чтобы говорить – Россия. Чтобы слушать – Германия. Я больше люблю слушать, но мне постоянно приходится говорить.
Доктор Розенберг.
Так ваши дневники. Есть версия – я получил её из компетентных инсайдерских источников – что их не стали печатать, потому что вы там критически отзывались о евреях.
Автор.
Кто вам это сказал?
Доктор Розенберг.
Я не могу раскрывать, к сожалению. Но очень информированные люди, которым я мог доверять.
Автор.
На мои дневники просто не хватило бумаги. Бумага сейчас нужна для декретов и листовок. И листовок с текстами декретов. Вот и всё. Какие там евреи!
Доктор Розенберг.
Но вы ведь действительно критически воспринимаете евреев? Для Европы, и особенно для Германии, это очень важный вопрос.
Автор.
Можете зафиксировать. Евреи – молодцы. Они знают толк в деньгах, они крепки своей солидарностью, своей ловкостью, они умеют пролезть всюду, куда христианину и в голову не придёт пролезть. И если бы они хотели, то Дрейфус сделался бы начальником французского Генштаба. Это страшная сила – евреи! Всё это, правда, сказал не я, а бывший хозяин моего театра Суворин. Но сослаться можете на меня.
Доктор Розенберг.
Как вы сказали? Суворин? Кем он вам приходится?
Автор.
Неважно. Суворина давно нет и не будет. Напишите, что так сказал первый поэт России.
