Это животное был редкостью и в живописи. Одно из них, хоть и довольно «потрепанное», все же появляется в компании жирафа и слона на фреске «Поклонение волхвов» Бернардино Луини, написанной между 1524 и 1526 годами в алтаре Кафедрального собора города Комо. Однако тигр не часто встречался в европейском искусстве. Один из видов рассматриваемого животного, на данный момент – вымерший, в древности обитал недалеко от Каспийского моря и был известен грекам[232]. Но в средневековых хрониках упоминания об этих тиграх отсутствуют. К тому же их не держали в богатых роскошных зверинцах, где жило огромное количество леопардов, львов и других кошачьих. Вот почему тигр стал экзотическим по определению. Таким (вместе с тремя другими кошачьими) его написал и один из любимейших художников Делакруа Питер Пауль Рубенс в одной живописной и невероятной сцене охоты, созданной для короля Максимилиана I Баварского в 1616 году[233]. В запутанной игре тел, среди лошадей и восточных всадников, верховные хищники с трех разных континентов вместе бросают вызов свирепости людей. Здесь и лев, пасть которого разрывает новоявленный Самсон; ягуар[234], лежащий на земле смертельно раненый; и два тигра, один из которых, кажется, не оставляет всаднику шанса на спасение, схватив его своими могучими когтями. Это апология самого необузданного зарождающегося ориентализма, в условиях которого нет смысла спрашивать, откуда фламандский художник взял такой живописный и бессмысленный набор хищников. Он мог собрать его в своем воображении или, что более правдоподобно, увидеть в каком-нибудь богатом зверинце. Так же, как Делакруа, который встретил своих тигров в зоопарке, а затем создал множество изображений, самостоятельно выбирая только место действия. Так, фоны его картин, по сути, расплывчаты, но все же это лесистые места, усеянные скалами; иногда теряющиеся на горизонте просторы или горы, а за ними – ясное небо, покрытое большими кучевыми облаками, летящими в бесконечность. На переднем плане его изображений тигра иногда сопровождают другие животные, например, невинная черепаха, которая, несмотря на свой панцирь, становится легкой добычей этого представителя семейства кошачьих, или опасная змея, которая, обернувшись вокруг ствола дерева, сражается с атакующим хищником в одной из поздних работ (1860 г.). От решеток, через которые Делакруа наблюдал за тиграми, нет даже тени. Иными словами, отсутствуют следы искусственной реальности зверинца Пятого округа, но есть только сны, заветные мечты о джунглях Индии, густо заросших подлеском, или о влажных и пышных лесах Индонезии. Возможно, те же грезы несколько десятилетий спустя увидит Эмилио Сальгари из своей квартиры на окраине Турина[235].
Однако стоит сказать, что по крайней мере один из великих художников-романтиков вышел за рамки экзотического клише. Я имею в виду Франческо Айеца и его причудливый юношеский «Автопортрет с тигром и львом», написанный в 1831[236]. В Милане, где жил художник, в те годы еще не было зоопарка, но было несколько клеток, расставленных на территории городского сада в Порта Ориентале. В одну из них кто-то счел нужным поместить вместе льва и тигра, возможно, под влиянием фантазий о древних цирках и классических аренах. Критики Дефенденте и Джузеппе Сакки написали: «Те из нас, кто два месяца назад наблюдал истинное чудо естественной истории – этих зверей, смиренно сожительствующих в одной клетке, – смогут отметить, как изобретательно они были изображены [на этом автопортрете] (
Франческо Айец. Автопортрет с тигром и львом
В самом деле, Айец оказался гораздо более убедительным, чем Делакруа. Ему удалось передать нервный шаг и гневное бессилие бедного тигра, который передвигается по площади очень маленького пространства, в котором он был заключен. Перед нами то самое ужасное настойчивое движение вперед-назад, которое многие замечали у диких животных, содержащихся в неволе. Но, вероятно, Айец думал не о судьбе животных, когда писал эту картину. Скорее всего, он размышлял о своем собственном положении как художника-романтика, ущемленного реакционной критикой. Словно экзотическое животное, тигр, он был заперт в клетке за прочными прутьями академических правил. В общем, перед нами всего лишь трюк, который, однако, сам по себе предложил мечтательной Европе XIX века новое, реалистичное видение диких животных. Восприятие больших кошачьих вдруг дистанцировалось от грез о Востоке. Так общество увидело, что хищники являются узниками, надежно запертыми в маленьких железных тюрьмах, и они выполняют роль актеров в новом популярном спектакле под названием «Зоопарк»[238]. Почти неизвестный до сих пор образ послужил для нового осознания «природы», с которой иронически отождествлял себя сам художник.
