Какое-то время Лейнли держался, а потом к нему незаметно подкралась болезнь. Зимними вечерами он приходил домой поздно, промокший до нитки, и сидел у дымящего очага, пока одежда на нем не высыхала. Благотворный дух и порядок вносят в жилище женские руки, гораздые на уйму маленьких хитростей, мужчинам попросту неведомых, и за эту слепоту Лейнли Бильд вскоре начал расплачиваться. Уродился он не таким уж и крепким, хотя, видя его богатырский стан, кто-нибудь и решил бы, что такого человека нипочем не сломить.
В роду у него всем был отмерен короткий век, а Лейнли достиг тех лет, когда умер его отец. Впору было взять осторожность в привычку, но он не берег себя, пока тем мартовским вечером, взбираясь – как же он запыхался тогда! – на Литтл-Мюнероу, не попал на самой вершине под порывы шквального ветра, пробиравшего до костей. Наутро он проснулся, дрожа как лист, и потом не одну неделю хворал, не вставал с постели – в горах за него отдувался молодой отарщик с соседней фермы. В начале лета он встал – сломленный болезнью, без сил, без воли, – но постоянно мучился: в груди у него будто что-то оборвалось. Но Лейнли делал свое дело и ни единой душе не высказывал горюшка. Лето выдалось знойным, и зелень на склонах гор побурела, истлела в пыль. Часто, с трудом взбираясь по нескончаемым склонам, он ощущал, как сердце разъедала тоска. В этих местах он ступал когда-то таким вольным шагом, а прохладный воздух освежал ему лоб! Теперь он был слеп к пасторальной красе, глух к чарующей музыке дикой природы. Лейнли достигал вершины, чтобы свалиться, совсем задыхаясь, а добирался домой в сумерках, чтобы истомленным упасть на скамью.
Но вот отгорело долгое лето, год близился к концу, разражаясь осенними бурями. И его болезнь близилась, казалось, к исходу. Отрезанный милями верещатников от родного дома, неделю не видел Лейнли человеческого лица; едва мог подняться со своего ложа к полудню, а дневной обход по горам совершал, еле держась на ногах. Скоро время гнать овец вниз – и на гледсмуирскую ярмарку. Дожить бы до того, как будет дан знак к перегону: он тогда договорился бы с товарищем, передал бы ему обязанности. Но если он умрет прежде, его подопечные останутся без присмотра, а он будет лежать в этой заброшенной хижине, пока фермер из долины не пришлет сюда вестового. С особой бережливостью он поддерживал в себе искорку жизни – давно без надежды – и спокойно ждал смерть.
Это утро все переменило. На краю заливного луга Лейнли обнаружил, что изо рта у него капает кровь, и едва не лишился сознания от мучительной боли в сердце. С пылающими глазами он обернул лицо к дому и дюйм за дюймом стал преодолевать пустошь. Он горячечно считал шаги и, жалко всхлипывая, вглядывался поверх тумана, покрывшего вересковые заросли. Долетело слабое блеяние овцы – он четко расслышал звук, и тот ранил душу. Не для Лейнли больше горы и овцы, вольная, здоровая жизнь пастуха. Он брел, сраженный, к себе в дом умирать, как подбитая лисица ползет в свою нору. И одинокость, горечь душили сильнее болезни, что жесткой хваткой держала за горло.
Дома тлел торф в большом очаге. Посуда на столе была немытой, кровать в углу стояла неприбранной: такие вещи имели мало значения у предела его дней. Когда Лейнли перетащил свинцом налившиеся ноги через порог, уже сгустились осенние сумерки – и его встретили тени, затаившиеся по углам. Он добрался до кровати и рухнул, изнемогая от смертельной слабости. Ни единый звук не нарушил безмолвия; незаведенные часы давно стали. Только косматая шотландская овчарка, лежавшая у очага, поглядела в сторону кровати и скорбно завыла.
Скоро Лейнли поднял веки и увидел, что его дом заполнила тьма, если не считать красного глаза очага, светившегося жарко и молчаливо. Не было сил зажечь лампу, но он смог расшевелить огонь, и огонь затрещал. Движимый какой-то неведомой, не его естества волей, он собрал ворох болотного хвороста поверх торфа и легонько поворошил, потому что содрогался от вида зловещих длинных теней, столпившихся на полу, сгрудившихся под потолком. Забилось бы пламя – и тогда бы он умер хоть немного утешенный.
Долго Лейнли лежал при свете пламени, погрузившись в летаргию бездонной слабости. Потом в нем затрепетал и воспрянул, прежде чем потонуть в смерти, мужественный его дух.
Он прожил жизнь человека благочестивого и вспоминал не грешную молодость, но исполненный трудов век, освещенный полуосознанной любовью к Богу. Для жены на ее смертном одре у него нашлись слова утешения и надежды, а свои дни Лейнли доживал с думой о собственном конце, будто маяк притягивавшей его мысленный взор. И во время одинокого бдения в горах, и в утомительную пору окота овец, и перегоняя отары в дальние местечки на ярмарку, он часы и часы допрашивал себя и поверял свою жизнь суровым словом Господним. Нет, то было больше, чем просто послушание букве, то был живой огонь любви. Возвышенное самоотрицание – вот что увенчало его одинокую жизнь. Ныне Бог послал ему последнее испытание, и он пребывал тут наедине с собой, чтобы скинуть покров бренной плоти.
