Лейнли подполз к шкафу, где хранилось все, что касалось веры. Допотопное богословское сочинение, заполученное от отца, лежало в самом низу, а на самом верху – праздничного вида Библия, однажды подаренная ему учениками воскресной школы, еще в те времена, когда он живал в долине. Вся в пометках: он часто находил в ней утешение. Сейчас, уже с затуманенным разумом, он уцепился за мысль, что должен умереть как подобает, со словом Господним в руках, – и свой мысленный взор обратил в этот лучший, неземной мир.
Тонкие листы ускользали из пальцев, и Лейнли не мог отыскать хотя бы немного знакомый текст. Тщетны были его старания добраться до Евангелий, книга упорно открывалась на печальном псалме или на плаче пророка. На глаза попались слова, которые он, перескакивая, прочел: «Спят пастыри твои, царь… народ твой рассеялся по горам, и некому ныне собрать его. Нет лекарства для раны твоей, болезненна язва твоя». Жгучая печаль этой фразы захватила его внимание на секунду, потом он опять погрузился в бред, вызванный мукой и слабостью. Лейнли был не в состоянии сосредоточиться, а постаравшись – вспомнил, как часто удерживал других от раскаяния на смертном одре. Человеку, повторял он, нет времени обрести мир со своим Создателем, когда человек этот бьется со смертью. Теперь речение вернулось к нему, и на миг луч утешения проник в его душу. Как бы то ни было, он давно избрал Бога, милостивый Господь поймет бессилие раба Своего и сжалится.
Под окном заблеяла овца, за ней другая. Стадо сбивалось, подгоняемое, должно быть, непогодой. Жуткий протяжный вздох ветра облетел дом, и в тот же миг в очаге взметнулся язык огня, а на потолке засуетились странные горбатые тени. Лейнли заметил их и содрогнулся от невыразимого ужаса. Трусом он никогда не был, но, как все набожные люди, был наделен воображением и чувствительностью. И теперь фантазия его разыгралась, он съежился, видя эти чудовищные тени. За неимением другого принялся повторять строки о благоуханной славе града Божия: «Улица города – чистое золото… спасенные… будут ходить во свете его… и отрет Бог всякую слезу с очей их».
И опять послышались звуки снаружи: стон одинокого ветра, жалобы овец. Лейнли быстро угасал, но звуки отозвались судорожным напряжением в его теле. Пес поднялся и тревожно обнюхал дверь, с кровли ручейком потекла дождевая вода, и неугасимое сердце очага что-то нашептывало с ним рядом. Казалось жутким, что в час его страданий овцы блеяли, как в прежние добрые дни на выпасах.
Опять звуки, и вновь дикое кружение теней меж балок под потолком… Слишком тяжело это было для его тающего сознания; «…в степи потоки…» – выговорил Лейнли, но слова надежды замерли на устах; он сполз с кровати, потащился к шкафу. Уже лет двадцать он не брал в рот спиртного – ведь воздержание для истинного праведника в горах первейшая из добродетелей, – но в доме у него имелось бренди на случай простуды. Или – если вдруг обморозится в зимнюю непогоду… Теперь оно придаст ему сил – невелик грех стынущую жизнь отогреть.
Лейнли отыскал спиртное и глотнул раз, другой… пока бутылочка с неразбавленным бренди не опустела, частью пролившись ему на бороду и рубаху. В прежние дни, до болезни, он опьянел бы, но теперь всеми фибрами своего существа ощутил обманчивый прилив энергии. Больше того, бренди ожгло его разум, отступивший было под натиском смерти. Его мысль блуждала в сумраке, но теперь, подхлестнутая, понеслась вскачь.
Боль, давившая на грудь и горло, терзавшая сердце, была все так же жестока, но на краткий миг сильнейшая усталость души отступила. Старые-добрые слова Писания пришли на ум. Лейнли бормотал эти речи упования, пока его совсем не покинули силы, – и, закрыв глаза, он провалился в сон.
Всего на миг… В следующую секунду он слепо таращился, охваченный ужасом: опять голос ветра, снова тени на полу, на стенах – и недреманное око огня… Беспомощный, Лейнли не мог шевельнуться, обезумев, не мог молиться – только лежал и смотрел в немоте, ожидая. Приняв на грудь, он, казалось, смыл память и остался с ребячьим багажом сказок и выдумок.
В мыслях Лейнли построчно твердил простенький заговор от злых фей – его в вересковом краю детвора в разных играх и поныне поминает:
Приговаривая, Лейнли глядел на черное колено дымохода, ведь благотворный огонь ему виделся злым корчащимся демоном со страшным, вперенным сквозь дым багровым оком.
