– Блэкберн, – произнес он, – вы знаете, в чем состоит величайшая из трагедий нашей американской цивилизации? – И не делая паузы, сам ответил на свой вопрос: – Я вам скажу, что об этом думаю. Пожалуй, самой жестокой трагедией, наличествующей в нашей стране, я считаю вот что. Допустим, у человека в жилах имеется примесь негритянской крови – пусть даже бесконечно малая, но, согласно нашим законам о кровном родстве, таки позволяющая считать его негром. И пусть он получил образование и обладает хорошим вкусом, достойными манерами и, может, даже способностью к творчеству. Однако в нашей национальной системе понятий, будь то на Севере или на Юге, такому человеку совершенно нет места.
Жизнь для такого человека являет собою сущий ад – иначе быть не может. Сами рассудите: он презирает свою вынужденную связь с представителями собственной расы – той самой, к каковой мы произвольно и, как я считаю, обоснованно его причисляем, – и при этом не может быть на равных с белыми людьми, находящимися на том же уровне культурного развития, что и он. О да, да, знаю, вы, северяне, иногда делаете вид, будто поддерживаете с ним приятельские отношения, но это лишь притворство – тень, а не суть социального равенства. Он, должно быть, стремится к нему – но попытки тщетны! Учтите, я не выступаю за то, чтобы пересматривать принципы общения с такими, как он. У меня традиционные убеждения традиционного южанина – можете даже назвать их предрассудками, – но даже я не могу не заметить печальной стороны такого положения.
Самое же прискорбное во всем этом то, что ни он, ни вы, ни я ничего не можем и не станем делать, чтобы облегчить такому человеку жизнь. Мы должны сохранить чистоту и незапятнанность собственного племени, насколько это нам по силам, а значит, вынуждены ради себя и своей расы жертвовать вот такими незаурядными личностями. Одна капля черных чернил в пинте чистой воды красит всю емкость, захватывая ее сверху донизу. В химии это справедливо, как и в биологии, для всего, что живет и размножается. От этого никуда не денешься. Нельзя противиться вечным законам. Кто пытается это сделать – тот просто дурак и преступник. Но можно ведь иногда испытывать жалость, не так ли?
Лишь одна трагедия, сопоставимая с этой, приходит мне на ум, и весьма схожая, а возможно, и более тяжелая. Касается она человека, в чьей крови, скажем, только шестнадцатая или тридцать вторая, а то и шестьдесят четвертая часть негроидной примеси. Он выдает себя за чистого европейца и до сих пор не вызывает подозрений, хотя над ним висит неизбежное проклятие, а именно – проклятие страха, что однажды каким-нибудь образом какие-либо его слово, непроизвольное действие, неожиданная мысль или побуждение, скрывавшееся в его породе многие поколения, вдруг выдадут его тайну и полностью его уничтожат. Можете, если желаете, назвать это словом из научного жаргона или популярным термином – наследственным инстинктом, возвратом к предкам, древним импульсом, пассивным примитивизмом, – и все равно навязчивый страх преследует этого человека каждую минуту. Наверняка он отравляет все мысли и извращает его природу! Ох!
– Скажите, господин судья, – ответил Блэкберн, – если допустить, что все это правда, а оно, думаю, так и есть, до последнего слова, что же, черт побери, заставило вас поднять столь несчастливую тему в такую ночь?
– Право, не знаю, – ответил южанин и загадочно улыбнулся. – Лунный свет, наверное. Такая луна, как любил говаривать рядовой Джон Аллен из Миссисипи, светила у нас на Юге до войны. Вот она и заставила меня задуматься о том, что я видел и слышал у себя на родине, – и в основном то были печальные вещи. А теперь вдруг вспомнил. – Он осекся, глазея на горку сигарного пепла, словно на что-то важное, затем заговорил снова, нарочито небрежно:
– Блэкберн, этот твой сосед, мистер Бриссо, заглядывавший сегодня ненадолго… вот он меня заинтересовал.
– Неудивительно, судя по всему, что вы расспрашивали о нем после. Мне, пожалуй, мало что есть добавить к тому, что я рассказал ранее, ведь Бриссо вообще представляет загадку для всех соседей. Вот и вас он озадачил. И я понимаю почему, ведь он и в нас питал любопытство все эти четыре-пять лет с тех пор, как мы здесь поселились.
– Да, – сказал судья, – он и правда загадка. Или, я бы сказал, во всяком случае – редкость. Я видел мистера Бриссо лишь несколько минут и говорил с ним совсем немного, но с тех пор он не выходит у меня из головы. Есть в нем определенные черты… – И вновь он оставил уверенно начатое предложение незавершенным. Затем понизил голос и, прежде чем произнести следующие слова, огляделся, точно удостоверяясь, что никто из прислуги его не услышит.
– Блэкберн, я не могу не облегчить вам душу. Но учтите: то, что я собираюсь рассказать, – строжайшая тайна, откровение. – Последнее слово южанин особо выделил голосом.
– Я понимаю, – ответил хозяин с той же церемонной убедительностью. – Мы в домике, дверь закрыта, и Тайлер стоит снаружи. Но к чему вся эта таинственность?
