Когда один из мужчин принялся подбирать листы новой рукописи, лежавшие на полу и столе, доктор Морхаус остановил его предостерегающим жестом. Он уже видел лист, остававшийся в машинке, и после прочтения пары предложений, заставивших его побледнеть, немедленно спрятал. Ему пришлось самостоятельно собрать разбросанные листы и, беспорядочно скомкав, запихнуть во внутренний карман. Но больше всего его ужаснуло не столько прочитанное, сколько только сейчас замеченная им едва различимая разница в весе и плотности листов, которые он подобрал с пола, и листа, вынутого из печатной машинки. Доктор Морхаус не мог отделить это странное впечатление от прочих мрачных обстоятельств, которые он столь тщательно скрывал от своих спутников, слышавших стук клавиш менее десяти минут назад, – обстоятельств, которые он не смог осмыслить до тех пор, пока не оказался в одиночестве в спасительной глубине своего кресла. Он изо всех сил старался сдерживать страх, ведь за тридцать лет медицинской практики он никогда не проводил обследования, результаты которого ему хотелось бы удержать в тайне. Дело в том, что, когда доктор изучал тело этого слепого человека, он понял, что смерть наступила по меньшей мере час назад.
Доктор Морхаус лично закрыл внешнюю дверь и возглавил группу при обходе каждого угла старого строения с целью поиска любых следов, которые могли бы пролить свет на трагедию. Однако поиск ничего не дал. Доктор знал, что все потайные ходы в доме Симеона Таннера были уничтожены после сожжения тела и книг этого затворника, а спустя тридцать пять лет были обнаружены и засыпаны подвал и извилистый тоннель, ведущий к болоту. Теперь он видел, что на их месте не появилось ничего необычного и подозрительного и все здание, которое явно подверглось современной реконструкции, демонстрирует совершенный порядок и изящество наружной отделки.
Позвонив шерифу и окружному коронеру в Фенхэм, доктор Морхаус стал ожидать их прибытия. Впрочем, он понимал, что присутствие официальных лиц бессмысленно и бесполезно, и с кривой усмешкой вскоре покинул их, отправившись в дом фермера, где нашел приют тот самый человек, что бежал из поместья Таннеров.
Оказалось, что несчастный чрезвычайно ослаб, но находится в сознании и уже более или менее успокоился. Пообещав шерифу разузнать у бедолаги всю возможную информацию и передать ему, доктор Морхаус приступил к осторожным, деликатным расспросам. Его целью было преодолеть возникший в памяти беглеца барьер, который и поспособствовал тому, что мужчина несколько пришел в себя. Беглец смог рассказать только о том, что находился в библиотеке со своим хозяином. Ему показалось, что в соседней комнате внезапно сгустилась тьма – в комнате, где более ста лет назад солнечный свет вытеснил сумрак, после того как было разбито заколоченное окно. Это воспоминание, в котором он на самом деле сомневался, крайне встревожило пребывающего в напряжении пациента. Масла в огонь подлило то, что доктор Морхаус с максимальной тактичностью сообщил ему о смерти хозяина, хотя объяснил это естественной причиной, а именно – болезнью сердца, возникшей во время ужасной войны. Слуга глубоко опечалился, поскольку был искренне предан искалеченному поэту; однако он обещал, что соберется с силами, чтобы перевезти тело в Бостон по окончании необходимых процедур освидетельствования трупа.
Доктор, удовлетворив, насколько это было возможно, любопытство хозяев дома, в котором находился, наказал им оберегать пациента и ни в коем случае не пускать его в поместье Таннеров, пока не будет доставлено тело Блейка. Затем он поехал домой, ощущая нарастающее волнение. Теперь у него появилось свободное время, чтобы прочитать рукопись, напечатанную мертвецом, и наконец выяснить, что за чертовщина вызвала такое смятение и столь кошмарным образом проникла в утонченный разум, существовавший в полной тишине и темноте. Доктор Морхаус знал, что рукопись будет мрачной и необычной, и не спешил приступать к чтению. Вместо этого он медленно поставил машину в гараж, переоделся в удобную домашнюю одежду и принял успокоительное, после чего устроился в большом кресле. Затем он аккуратно и не торопясь разложил страницы рукописи по номерам, старательно избегая любых неосторожных взглядов на текст.
