Теперь общеизвестно, что за рукопись попала к доктору Морхаусу. Ее не прочел бы никто, кроме него, если бы жена не взяла эти страницы в руки, когда он отрешенно сидел в кресле, тяжело дыша и не реагируя на громкий стук, который, казалось, разбудил бы даже мумию фараона. Текст был сам по себе ужасный, особенно ближе к концу, когда его стиль заметно изменился; однако нельзя не предположить, что хорошо осведомленный о народных легендах доктор ощутил какой-то особенный страх – к счастью, недоступный прочим людям. В Фенхэме бытует мнение, что близкое знакомство доктора с историей, которую он услышал в юности от деда, и байками, рассказываемыми стариками, обусловило его более обширные познания, в свете которых загадочная хроника Ричарда Блейка приобрела новое, поразительное значение, почти невыносимое для нормального человеческого разума. Этим объясняются его медлительность во время поисков тем июньским вечером, неохотно данное жене и сыну разрешение прочесть рукопись, настойчивое намерение вопреки их просьбам сжечь этот мрачный документ, а также особая поспешность, с которой он выкупил поместье Таннеров, взорвал его с помощью динамита и вырубил деревья возле болота на большом расстоянии от дороги. В настоящее время доктор хранит твердое молчание касательно этой темы, и очевидно, что с ним умрет знание, без которого, впрочем, миру лучше обойтись.
Рукопись, прилагаемая ниже, была скопирована благодаря любезности мистера Флойда Морхауса, эсквайра, сына доктора. Некоторые пропуски, отмеченные звездочками, вызвали особый интерес публики; они являются следствием как графической неразборчивости, так и бессвязности и двусмысленности текста в моменты, когда автор печатал его слишком быстро. В трех местах, где лакуны вполне могут быть объяснены согласно контексту, редакция попыталась заполнить пробелы. По поводу изменения стиля к концу рукописи будет уместно умолчать. Несомненно, причиной тому служит как содержание текста, так и физическое состояние его автора, вызвавшие потрясение и смятение; былые страдания Морхауса меркли перед тем, с чем он столкнулся на сей раз. Смелые умы вольны дополнить это собственными гипотезами.
Итак, далее представлена рукопись, напечатанная в про́клятом доме человеком, отрезанным от видов и звуков окружающего мира, – человеком, оставшимся в одиночестве и брошенным на произвол силам, которых он не мог ни видеть, ни слышать. Этот текст в корне противоречит всему, что мы знаем о Вселенной благодаря физике, химии и биологии; здравый смысл подскажет, что рукопись – явный итог помешательства, каким-то образом связанного с человеком, которого некогда сожгли в этом доме. Будет уместно принять во внимание это обстоятельство, равно как и то, сколь долго доктор Арло Морхаус хранил молчание.
Смутные опасения, появившиеся у меня в последнюю четверть часа, теперь приобретают вполне определенные пугающие черты. Очевидно, что с Доббсом что-то случилось. Поначалу он не отреагировал на мой вызов. Когда он не ответил на повторный звонок, я решил, что, должно быть, неисправен колокольчик, однако я так энергично колотил по столу, что, кажется, мог бы оживить обитателя царства Плутона. Сперва я подумал, что Доббс ушел из дома и не закрыл дверь, поскольку ощущалось дуновение свежего воздуха – хотя полдень был жарким и душным. Но не в обычае Доббса было покидать дом надолго без того, чтобы убедиться в том, что мне ничего не нужно. Однако странное происшествие несколько минут назад укрепило мое подозрение в том, что Доббс отсутствует в доме не по своей воле. Этот инцидент заставил меня изложить все свои впечатления и догадки на бумаге в надежде, что простой акт записывания поможет избавиться от зловещего предчувствия какой-то грядущей беды. Несмотря на мое упорное желание, мне никак не удается освободить свое сознание от легенд, связанных с этим старым особняком, – жалких, страшных только для неразвитых людей, суеверий, о которых я бы и не подумал, если бы не исчезновение Доббса.
За то время, что я пребываю в изоляции от мира, я привык к тому, что Доббс стал моим шестым органом чувств. И вот теперь, в первый раз с тех пор, как я стал инвалидом, я осознал всю неприятность моей беспомощности. Именно Доббс компенсировал мои незрячие глаза, бесполезные уши, безмолвные уста и хромые ноги. На моем письменном столе стоит стакан воды. Без Доббса, когда стакан оказывается пуст, мое положение подобно тому, в которое попал Тантал.
Немногие приходили в этот дом с тех пор, как мы поселились здесь: между словоохотливыми сельскими жителями и паралитиком, который не способен говорить, слышать и видеть их, мало общего; поэтому проходило помногу дней, прежде чем кто-нибудь заглядывал сюда. Один… только собственные мысли составляют мне компанию; тревожные мысли, которые никоим образом не успокаиваются из-за ощущений в последние несколько минут. Мне не нравятся эти ощущения, все более трансформирующие деревенские сплетни в фантастические образы, которые воздействуют на мои эмоции беспримерно удивительным способом.
