Как и все его однокашники, в Лицей «первого призыва» он попал по протекции. Сын саксонского дворянина-эмигранта, сделавшего блестящую карьеру при Павле I, но впавшего в немилость после дворцового переворота 1801 года, по линии матери Кюхельбекер приходился дальним родственником генералу Барклаю-де-Толли. Он-то и пристроил племянника сначала в частный пансион в Верро (ныне эстонский город Выру), а затем и в Императорский Царскосельский лицей, призванный готовить будущую государственную элиту.
Подростки – во все времена подростки, и тому, кто иной, не похож, от них, как правило, достается. Дразнили и Кюхлю, писали на него эпиграммы, он оскорбленно вспыхивал, сжимал и разжимал кулаки, а однажды в отчаянии даже попытался свести счеты с жизнью и утопиться в парковом пруду. Большой Жанно – Пущин увещевал, что, мол, если из-за каждой шутки топиться, так в пруду места не хватит: «Ты же не „Бедная Лиза‟…»
Но дни текли, лицеисты взрослели, и постепенно в Кюхельбекере признали поэта. Стихи тогда писали все, а потому признание это дорогого стоило. Да, в нем не было легкости Пушкина или певучести Дельвига, но были честность, правдивость и страсть. Своих ошибок он не стыдился: «К черту правильность мертвеца!» Публикации в «Амфионе» и «Сыне отечества» укрепляли веру в правильность выбранного пути. Лицей Кюхельбекер окончил с серебряной медалью. В одной из учительских характеристик говорилось: «основателен, но ошибается по самодовольствию».
Сняв лицейский мундир, Кюхельбекер (вместе с Пушкиным) был зачислен в Главный архив Иностранной коллегии, а также подал прошение о предоставлении ему должности учителя словесности в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте, где впоследствии три года преподавал русский и латынь. Среди его питомцев – младший брат друга Александра, Лев Пушкин, и будущий основоположник русской оперной школы, композитор Михаил Глинка.
Но Дон Кихоты приходят в этот мир не для спокойствия. Полная условностей столичная жизнь «по брегету» – не для них. Вырваться из «колеса» помог счастливый случай: лицейский друг Антон Дельвиг уступил Кюхельбекеру свое место секретаря при отправлявшемся в Европу «светском льве» Александре Нарышкине. Поначалу путешествие вернуло Вильгельма Карловича к жизни – столько новых впечатлений. В Веймаре даже удалось встретиться с «гигантом» Гёте, на деле оказавшимся среднего роста и с голосом медленным и тихим. В Париже Кюхельбекер согласился прочитать цикл лекций по истории русской литературы. Казалось бы, предмет весьма безобидный, однако вышел политический скандал, уж слишком горяч и прямолинеен оказался лектор. Пришлось спешно покидать Францию. Затем была служба на Кавказе – чиновником особых поручений при генерале Ермолове. Здесь Вильгельм Карлович сблизился с Грибоедовым, и все вроде как шло неплохо. Но ох уж эта вспыльчивость, отнюдь не немецкая горячность: очередная дуэль вынудила вернуться в Петербург.
За две недели до восстания на Сенатской площади Кюхельбекера приняли в Северное тайное общество. Дружба с Кондратием Рылеевым и многими другими декабристами была давней (с Александром Одоевским он и вовсе некоторое время делил квартиру). Вольнолюбивые мечты нахлынули не вдруг (чего стоит одна лишь навязчивая мысль отправиться в Грецию на войну эллинов за независимость). В том, что произойдет после, закономерностей больше, чем случайностей.
14 декабря 1825 года он был на Сенатской – и не только. Метался по городу большой черной птицей – ездил в Гвардейский экипаж, где служил его брат Михаил, в казармы лейб-гвардии Московского полка; по свидетельству очевидцев, пытался стрелять в великого князя Михаила Павловича и в генерала Александра Воинова. Когда все было кончено, бежал из Петербурга в надежде навсегда скрыться в Европе. Но чуда не случилось, и подложные документы не помогли: в Варшаве Кюхельбекер был схвачен и доставлен в Петербург в цепях.
Петропавловская, Кексгольмская и Динабургская крепости, Шлиссельбург и Вышгородский замок в Ревеле – из тюремных адресов Кюхельбекера можно составить полноценный путеводитель, по градусу страданий сравнимый с Дантовым адом. Содержали декабриста в одиночных камерах как особо опасного преступника. Книги, бумага и чернила были строжайше запрещены. Затем арестантские роты в Свеаборге. И наконец через десять лет мытарств, когда вероятность сохранить рассудок неуклонно стремилась к нулю, – высылка на поселение в Баргузин.
1961
В Сибири он проведет еще десять лет. Женится, обзаведется семьей, будет учительствовать и много писать – в основном критику, но и поэзию не оставит. Со временем шумные гекзаметры уступят место простому, ясному, где-то даже аскетичному слогу – явный признак зрелости, помноженной на мастерство и разочарование: