Как и большинство его сверстников, Давыдов мечтал о гвардии. Да вот беда – ростом не вышел. В самом что ни на есть прямом смысле слова. Ведь, чтобы попасть в гвардейскую элиту, нужно было иметь не только соответствующее происхождение, но и эталонную внешность. А с этим как раз и вышла загвоздка. И все же он пробился: «Наконец, привязали недоросля нашего к огромному палашу, опустили его в глубокие ботфорты и покрыли святилище поэтического его гения мукою и треугольною шляпою», – не только упрямства и отваги, но и самоиронии Денису Васильевичу было не занимать.
Начало XIX века
Необузданное остроумие вскоре сыграет с ним злую шутку. В 1804 году за весьма недвусмысленные политические сатиры – чего стоили одни только басни «Голова и Ноги» и «Река и Зеркало» – он был переведен из гвардии в армию, в Белорусский гусарский полк, расквартированный тогда в Малороссии. Какой удар по самолюбию, да и по репутации тоже: обычно гвардейского мундира лишали в исключительных случаях – за трусость, казнокрадство или карточное шулерство. Известие о ссылке Давыдов перенес мужественно: «Молодой гусарский ротмистр закрутил усы, покачнул кивер на ухо, затянулся, натянулся и пустился плясать мазурку до упаду».
1812
Через какое-то время неунывающего острослова простили, даже разрешили вернуться в Петербург, а в начале 1807-го он был назначен адъютантом к генералу Петру Ивановичу Багратиону и тут же отправился на первую войну с Наполеоном. Потом были русско-шведская кампания, бои с турками и, наконец, Отечественная война 1812 года, откуда Денис Васильевич вернулся прославленным героем-партизаном, фактически былинным богатырем, в рассказах о подвигах которого правда мешалась со сказочным вымыслом. Лубочными портретами Давыдова – в крестьянском армяке, с окладистой бородой и иконой на груди – украшали и деревенские избы, и знатные дома, причем не только в России. Даже знаменитый шотландский романист Вальтер Скотт повесил в своем кабинете коллекционного оружия гравюру работы английского художника Дениса Дайтона, подписанную «Денис Давыдов. Черный капитан».
Славу лихого рубаки, бесстрашного гусара-партизана, сеющего ужас и смятение в сердцах врагов и наполняющего сладостным томлением души прекрасных дам, как нельзя лучше поддерживали стихи Давыдова – удалые, ухарские и бесшабашные, словно бы нашептанные ему наперебой Марсом и Бахусом…
…И Купидоном, конечно же…
Нет ничего удивительного, что лирического героя Давыдова нередко путали с самим автором. Вот и будущая теща Дениса Васильевича, генеральша Чиркова, поначалу ни за что не хотела отдавать свою дочь Софью за «пьяницу, беспутника и картежника». Что, если верить ближайшим друзьям певца-гусара, было абсолютно несправедливо. «Не лишним будет заметить, что певец вина и веселых попоек в этом отношении несколько поэтизировал, – писал князь Пётр Андреевич Вяземский. – Радушный и приятный собутыльник, он на самом деле был довольно скромен и трезв. Он не оправдывал собою нашей пословицы: пьян да умен, два угодья в нем. Умен он был, а пьяным не бывал».
Столь же преувеличены были и слухи о его бесконечных амурах. Если он и разбивал девичьи сердца (известно, что одно время в Давыдова была влюблена старшая сестра Пушкина – Ольга), то и его собственное все больше ныло от безответных чувств. Так, еще в пору армейской службы под Киевом он сделал предложение генеральской дочери Елизавете Злотницкой, но, вернувшись из Петербурга, куда поехал перед свадьбой хлопотать о предоставлении ему казенного имения (и ведь все получилось – Жуковский помог), узнал, что невеста увлеклась другим и видеть его больше не желает…
И да, помимо витальных «зачашных песен», со временем Давыдов начал писать прозу. И последнее, в чем можно заподозрить его «нон-фикшен» – взять хотя бы «Опыт теории партизанского действия», «Воспоминание о сражении при Прейсиш-Эйлау», «Тильзит в 1807 году», «Записки о польской кампании 1831 года», – так это во фривольности!