О, если б, теплою мольбойОбезоружив гнев судьбины,Перенестись от скал чужбиныМне можно было в край родной!(Мечтать позволено поэту.)У вод домашнего ручьяДрузей, разбросанных по свету,Соединил бы снова я.Дубравой темной осененной,Родной отцам моих отцов,Мой дом, свидетель двух веков,Поникнул кровлею смиренной.За много лет до наших днейТам в чаши чашами стучали,Любили пламенно друзейИ с ними шумно пировали…Мы, те же сердцем в век иной,Сберемтесь дружеской толпойПод мирный кров домашней сени:Ты, верный мне, ты, Дельвиг мой,Мой брат по музам и по лени,Ты, Пушкин наш, кому даноПеть и героев, и вино,И страсти молодости пылкой,Дано с проказливым умомБыть сердца верным знатокомИ лучшим гостем за бутылкой.Вы все, делившие со мнойИ наслажденья и мечтанья,О, поспешите в домик мойНа сладкий пир, на пир свиданья!Евгений Абрамович Баратынский. Пиры. 1820«Три поэта составляли для него плеяду, поставленную почти вне всякой возможности суда, а еще менее, какого-то осуждения: Дельвиг, Баратынский и Языков. На Баратынского Пушкин излил, можно сказать, всю нежность сердца, как на брата своего по музе. Почти нельзя было сделать при нем ни малейшего замечания о стихах Баратынского, и авторы критик самых снисходительных на певца Эды принуждены были оправдываться пред Пушкиным и словесно, и письменно».
Павел Васильевич Анненков«К чести г. Баратынского, должно сказать, что элегический тон его поэзии происходит от думы, от взгляда на жизнь и что этим самым он отличается от многих поэтов, вышедших на литературное поприще вместе с Пушкиным».
Виссарион Григорьевич Белинский«Едва ли можно было встретить человека умнее его, но ум его не выбивался наружу с шумом и обилием. Нужно было допрашивать, так сказать, буровить этот подспудный родник, чтобы добыть из него чистую и светлую струю. Но за то попытка и труд бывали богато вознаграждаемы».
Пётр Андреевич Вяземский«Ум тонкий, так сказать, до микроскопической проницательности».
Иван Васильевич Киреевский«Он был худощав, бледен, и черты его выражали глубокое уныние».
Николай Васильевич Путята<p>Гусар на Пегасе</p><p>Денис Васильевич Давыдов</p><p>(1784–1839)</p>Пушкину, как известно, «лиру передал» Державин, а Дениса Давыдова благословил на ратные подвиги не кто-нибудь, а лично Суворов. У Александра Васильевича был глаз-алмаз: на смотре Полтавского легкоконного полка, которым командовал бригадный генерал Василий Давыдов, едва взглянув на его девятилетнего сына-постреленка, генералиссимус постановил: будет бойцом и выиграет три сражения. Как в воду глядел! Хотя, конечно, это был скорее «опыт, сын ошибок трудных», чем особый дар прорицания. В противном случае покоритель Альп узрел бы в черноглазом мальчугане не только героя нескольких военных походов, но и будущего прославленного поэта.
