| He remembered a surly barber arriving to scrape his chin and crop his hair, and businesslike, unsympathetic men in white coats feeling his pulse, tapping his reflexes, turning up his eyelids, running harsh fingers over him in search for broken bones, and shooting needles into his arm to make him sleep. | Помнил, как угрюмый парикмахер скоблил ему подбородок и стриг волосы, как деловитые, безразличные люди в белом считали у него пульс, проверяли рефлексы, отворачивали веки, щупали жесткими пальцами -- не сломана ли где кость, кололи в руку снотворное. |
| The beatings grew less frequent, and became mainly a threat, a horror to which he could be sent back at any moment when his answers were unsatisfactory. | Бить стали реже, битьем больше угрожали: если будет плохо отвечать, этот ужас в любую минуту может возобновиться. |
| His questioners now were not ruffians in black uniforms but Party intellectuals, little rotund men with quick movements and flashing spectacles, who worked on him in relays over periods which lasted--he thought, he could not be sure--ten or twelve hours at a stretch. | Допрашивали его теперь не хулиганы в черных мундирах, а следователи-партийцы -мелкие круглые мужчины с быстрыми движениями, в поблескивающих очках; они работали с ним, сменяя друг друга, иногда по десять -- двенадцать часов подряд -- так ему казалось, точно он не знал. |
| These other questioners saw to it that he was in constant slight pain, but it was not chiefly pain that they relied on. | Эти новые следователи старались, чтобы он все время испытывал небольшую боль, но не боль была их главным инструментом. |
| They slapped his face, wrung his ears, pulled his hair, made him stand on one leg, refused him leave to urinate, shone glaring lights in his face until his eyes ran with water; but the aim of this was simply to humiliate him and destroy his power of arguing and reasoning. | Они били его по щекам, крутили уши, дергали за волосы, заставляли стоять на одной ноге, не отпускали помочиться, держали под ярким светом, так что у него слезились глаза; однако делалось это лишь для того, чтобы унизить его и лишить способности спорить и рассуждать. |
| Their real weapon was the merciless questioning that went on and on, hour after hour, tripping him up, laying traps for him, twisting everything that he said, convicting him at every step of lies and self-contradiction until he began weeping as much from shame as from nervous fatigue. | Подлинным их оружием был безжалостный многочасовой допрос: они путали его, ставили ему ловушки, перевирали все, что он сказал, на каждом шагу доказывали, что он лжет и сам себе противоречит, покуда он не начинал плакать -и от стыда, и от нервного истощения. |
| Sometimes he would weep half a dozen times in a single session. | Случалось, он плакал по пять шесть раз на протяжении одного допроса. |
| Most of the time they screamed abuse at him and threatened at every hesitation to deliver him over to the guards again; but sometimes they would suddenly change their tune, call him comrade, appeal to him in the name of Ingsoc and Big Brother, and ask him sorrowfully whether even now he had not enough loyalty to the Party left to make him wish to undo the evil he had done. | Чаще всего они грубо кричали на него и при малейшей заминке угрожали снова отдать охранникам; но иногда вдруг меняли тон, называли его товарищем, заклинали именем ангсоца и Старшего Брата и огорченно спрашивали, неужели и сейчас в нем не заговорила преданность партии и он не хочет исправить весь причиненный им вред? |
| When his nerves were in rags after hours of questioning, even this appeal could reduce him to snivelling tears. | Нервы, истрепанные многочасовым допросом, не выдерживали, и он мог расплакаться даже от такого призыва. |
| In the end the nagging voices broke him down more completely than the boots and fists of the guards. | В конце концов сварливые голоса сломали его еще хуже, чем кулаки и ноги охранников. |
| He became simply a mouth that uttered, a hand that signed, whatever was demanded of him. | От него остались только рот и рука, говоривший и подписывавшая все, что требовалось. |
