Мы предположили, что событие транслируется в дома по всему миру. Что переживаемое нами, отображалось на миллионах экранов, например склад «Сенеки», построенный из гигантских зеркал высотой с лунный шаттл. Коробки с «Друзьями» вывозили через вход «двухтысячники», одетые в униформу цвета хаки. Вот коробки раскрутили, осторожно очистили, как счищают кожуру с неземных плодов, и показался мягкий, полупрозрачный пузырь, в котором над серой гущей проплывали молочно-белые облака. Серая консистенция поражала своей текучестью и вместе с тем была способна удерживать яйцевидную форму. Вся масса дрожала как желе еще до того, как «двухтысячники» выпустили режущие лезвия из кончиков заостренных пальцев. Медицинские работники, находившиеся среди нас – врачи, медсестры, фармацевты, – не могли не заметить, что яйцевидное образование похоже на амниотический мешок[16]. Кое-кто поделился этим наблюдением с соседями. Другие молчали и просто смотрели, как роботы обретают твердую плоть, как растекается желе яичного белка, и вся масса рушится, чтобы явить нашим взорам «Друзей», почти обнаженных, за исключением нижнего белья, скрывающего их интимные части тела. Никто и не подумал спросить, зачем машинам вообще нужны такие органы.
И запросто занималась заря новой эпохи. Премьерное поколение «Друзей» вышло далеко за рамки того, что обещала «Сенека», и в течение первых нескольких недель машины, снующие повсюду, не вызывали удивления. И хотя было трудно управлять ими издалека, особенно когда они пребывали в режиме покоя, вы всегда узнавали роботов, видя их вблизи. Было что-то эдакое в их глазах, выражении лица. Никаких эмоций, никакой жизни, никаких
Без проблем, конечно, не обходилось. Как почти во всех новых технологиях, в этой произошел сбой, авария из-за человеческой ошибки. Сбой случился в партии оригинальных изделий, отправленных в Мельбурн, и распространился в Шанхае, Валенсии и Кёльне. Машины неким таинственным образом остановились, и их пришлось изымать из магазинов. В другой партии произошло короткое замыкание, и она загорелась, сровняв с землей здания в Бриджтауне, Мумбаи и округе Ориндж. Владельцы зданий подали на «Сенеку» в суд и вернули огромную сумму, а те, кто был застрахован, потребовали прислать замену. Одного робота приняли за женщину, которая закрутила интрижки с чужим мужем, и застрелили во время ночной прогулки по парку. Жена-мстительница была задержана, а затем освобождена без предъявления обвинений. Хоть машинам и запрещалось наносить вред людям, для нас подобного закона не существовало, и даже если бы он был, мы знали, что его рано или поздно нарушат. Жена вернулась к своему мужу, который спустя пару месяцев принялся за старое. Проследовав за ним до отеля на окраине города, она выбила дверь ногой и расстреляла в упор мужа и его любовницу. Итог – два пожизненных срока.
По большей части жалоб у владельцев «Друга» не имелось. Оригиналы были надежными и сильными, очень умными, и притом послушными. «Друзья» спасали людей от автомобильных аварий, ремонтировали сломанные машины и не давали потенциальным самоубийцам прыгать под колеса поездов. Даже количество жестоких преступлений резко снизилось. Говорили, что по всей стране производительность труда повысилась на 40 %. Дэниел Миллхаузер был удостоен Нобелевской премии. Ходили слухи, что он использовал прибыль компании, чтобы купить 400 акров у
Богачи и представители среднего класса упаковывали свои КРС в коробки и в некоторых случаях отправляли их обратно в «Сенеку» или продавали бедным семьям. Мы держали своих роботов в гараже, прямо за капотом нашей машины, рядом с газонокосилкой и покрытым ржавчиной шкафом для инструментов. Через несколько недель мягкое золотистое сияние глаз КРС погасло. Стало обыденностью слышать надрывный вой внутренних механизмов и видеть, как «Друг» шагает, резко вскидывая колени, похожий на большую марионетку, которая могла бы (в нашем воображении) причинить боль людям. На улицах, в парках и торговых центрах стало нормой видеть мужчин и женщин, тянущих «Друзей» на поводке, как собак. Даже те, кто ни в грош не ставил андроидов, умолкали при этом зрелище, прекращая размахивать плакатами и скандировать грозные лозунги. В том, как машины относились к демонстрациям, было нечто едва уловимое, странное, и все это казалось неправильным. Никаких эмоций, и все же, может, какой-то проблеск осознания того, о чем говорят люди, возможно, в определенной мере, – осознания факта, что они находятся за гранью того, что значит быть
