Эльмира как раз проходила мимо белой церкви, как вдруг толстая деревянная дверь распахнулась от порыва ветра. Она подняла глаза. На крыше сидела голограмма, курившая косяк и державшая в руке завывающую коровью пасть. Она прошла мимо школы, где давным-давно не было детей, и поддавшись искушению, толкнула ржавые черные ворота, чтобы почувствовать их вес. Как будто это простое действие могло вызвать старые пейзажи из прутьев решетки: мальчик, разрывающий страницы тетради в форме вороны, которая не стала его ахиллесовой пятой; девушка, чей завтрак состоял из маленьких кусочков мела, в желудке превращающихся в пыль; ряболицый, пахнущий никотином учитель математики, который с лукавой усмешкой учил детей венгерскому языку, а те передразнивали его бормотание за обеденными столами: «Hibas! Termeszetellenes, Nincs Isten!» Немного постояв, Эльмира оставила ворота с их ржавыми воспоминаниями.
Она прибыла на мост раньше, чем ожидала, зная, что поторопилась, желая избежать воспоминаний, препятствующих пониманию всегда обманчивых пространств.
Ее новый сын стоял на мосту, поигрывая пращой. Медленно сворачивающийся туман как будто показывал ему, что он родился у нее в тринадцать лет, придя с небес. Эльмира не могла не задумываться о том, как бы он чувствовал себя в ее руках; сколько травм он мог бы получить за все то время, когда они могли быть вместе; могла ли она записывать их ночью, если бы они тайно появлялись в форме видений за несколько дней до того, как полностью заживут. Она не могла заставить свое сердце биться медленнее, во рту, словно новая форма дыхания, медленно собирался туман. Эльмира резко вытащила руку из кармана своей длинной черной хлопковой юбки, и несколько бусин раскатились по земле. Она села на корточки, в ужасе от мысли, что потеряла их перед своим сыном.
Таким было их знакомство: она ползала по земле, собирая бусины, а голубоглазый, рыжий, выглядящий очень серьезным мальчик медленно поднимал левую руку, на которой было клеймо с символами «П2».
Эльмира спрашивала себя, как долго он простоял на холоде с пращей в левой руке, постоянно ударявшейся о его бедро с одинаковой скоростью и под одним и тем же углом. На нем была темная, нелепая одежда с чужого плеча. Она поняла это по обвисшей темно-синей рубашке и слегка мешковатым военным штанам. На левом рукаве она заметила эмблему «Омеги» в виде маленького танка. Мысленно сделала заметку проверить, отправило ли правительство 3 000 долларов на ее счет на содержание мальчика. Эльмира хотела сказать, что у нее есть другая одежда, хранящаяся в сарае, которая, по ее мнению, ему бы подошла лучше. Одежда, которую она собирала для части своих видений, специально для них, и складывала ее под тюками сена, приготовленными на случай, если она захочет скормить их своему воображаемому фыркающему быку, падающему с крыши. Раздвоенному, голодному существу, ощущаемому после того, как оно внезапно проносилось мимо.
Когда она подошла, мальчик ловко остановил пращу таким движением, которое словно бы нарочно отрабатывают на перекрестках для исхудалых женщин, подобных ей, и с такими же намерениями. Мужчина с обветренным лицом и жирными руками толкал тачку, наполненную картофелем и деталями от двигателя. Скрипучая тачка была приятным отвлечением.
Эльмира ощутила, как все ее чувства обостряются, и тут же возникли видения. Мост, стал каменной дорожкой, растянувшейся под изменчивым небом, которое выжимало из себя эти мельтешащие образы. Наказание и частичные разрушения смягчались темным дождем. Мальчик сунул пращу в левый карман. Из него свисал не влезший туда ремешок. Она волновалась, что ее бусинки снова выпадут, последовав примеру ремешка. Как будто это нелепое выпадение стало бы ее ранним наследством для него. На лбу мальчика собрались морщинки. Теперь она почти находилась в его физическом пространстве, воображая, что вещи оказались в ловушке его глаз: струйка дыма, необходимая, чтобы добраться до небольшого огня, последняя строка гимна.
– Как ты будешь меня называть? – спросил мальчик.
– А какое имя тебе нравится? – Эльмиру удивило звучание ее голоса. Он был тонким и словно бы потрескался под весом ожиданий, накопившихся с раннего утра.
– Мне нравится Гудини, – совершенно серьезно ответил он. – Оно подходит для такого мальчика, как я.
В его глазах что-то блеснуло – не грусть, а нечто такое, что выдает человека, смирившегося со своей судьбой. На лбу Эльмиры появились капли холодного пота. Река под ними мерцала сходящимися углами наступающих дней, образами предметов, пойманных в сети и боровшихся с блуждающими приливами. Эльмира подумала о той ночи, когда она вошла в реку полностью одетой, сжимая две головы койотов и пытаясь выдавить им глаза при полной луне. Оказалось, что это невозможно, они кричали. Она оставила их в воде, пустив по течению, – возможно они достанутся кому-то менее удачливому, чем она. После она вывесила влажную одежду в сарае, чтоб просохла, и, сев за кухонный стол, ела свежую свеклу до тех пор, пока не поняла, что ее язык изменил цвет.
