Под ногами перекатываются пустые консервные банки — их легко носит здешним ветром, подкидывая на неровностях утрамбованного мусора. Кстати, последний, в былые времена, когда коммунальный рай гордо шествовал наравне с человеком по планете, не заявлял о себе, напоминая лишь в тех случаях, когда неаккуратная домохозяйка выбрасывала драный пакет мимо мусорного контейнера. Теперь, во времена исполнения откровения маяканских календарей, мусор стал повелителем городов. Это он жирными бляшками закупорил кровеносные сосуды мегаполисов, утопил в ядовитом брюхе остатки человеческих цивилизаций. А взамен выдавил из себя гнилостные нарывы неперевариваемого — стекла, пластика, экокожи. Всего того, что не гнетет творение полураспада.
А еще этот вечный дождь. Дождь или мокрый снег, или другая жижа, бывало что зеленого цвета, от которой после еще долго светилась одежда в темноте.
— Блядская жизнь! Кому она теперь такая нужна? Для кого это все? — Я осмотрелся по сторонам, осознавая, что продравшись сквозь Арбековский лес и утопив нескольких болотных монахов Святой Церкви, не намного стал ближе к тому злосчастному бункеру. — Как его там? — Снова сплюнул кровь. Стянул рюкзак с плеч, сунул в его нутро ладонь, обтянутую черной кожей перчатки. Эти перчатки я снял с одного из трупов тех мракобесных монахов. Один из них, особенно отвратительный, с пузырящейся экземой на лице и похабной усмешкой на пухлых кривых губах, утверждал, что эти перчатки особенно дороги ему. А все потому, что она тонкой выделки, снятая им самим с нежных девичьих рук. Буквально это была человеческая кожа. Я не поверил ему, но голову, на всякий случай, проломил о ближнюю купель, украшенную черными черепами с демоническими рожками. Красная густая жидкость внутри емкости, смешалась черной кровью из пробитой головы монаха. Помню — потянулся рукой, осенить себя крестным знамением, но что-то передумал, увидев хвостатых чертей злобно пялившихся из-под лобья разбитой чаши. Они не готовы были меня прощать — а я не нуждался в их прощении. На том и расстались. Помню по дороге пару раз доставал пистолет с глушителем, и тот зло, приглушенно тявкнув, рассчитывал итоги жизней других монахов. Мне было не жалко — мы с ними не сошлись идеологически, хотя в теории эти монахи знатно поднаторели. Хотя и в практике пыток тоже. Потом был этот херосраный Арбековский лес, но об этом я вспомню позже. Как нибудь.
Развернул карту, она врала мне. Хотя. Я присмотрелся. Хотя, нет, не врала. Бункер был совсем рядом, где-то тут, под залежами мусора.
Этим святым уёбкам все же удалось меня загнать в болота и влажный густой туман Котлована. Конечно, не самого Котлована, а его очень-очень далекого пригорода. Настолько далекого, что будь к нему прямой свободных ход, идти мне пришлось бы суток четверо. А тут уж по болотам — где уж, за месяц не дойти. Помню, как эти мохани кричали проклятия своим всем святым, видимо таким же раздолбайским богам или чего там у них. Сатане. Блядские выморозки! Особенно запомнилась одна фразочка, когда они стоя по колено в зеленой тине, не смея сделать резких движений и медленно погружаясь, злобно кричали мне в спину:
— Шатан Ин Зеан! Шатан Ин Зеан! Шатан Ин Зеан!
И все. Это все, что они могли! Всёго то нужно было подрезать их главного жополиза, того, кто все время грозился мне и небесам, что «ОН» скоро придёт. Этот говноед одного не учел, что мне похер на его «звоноящера», «кабыздоха» или еще на какого неведомого членоголового хуесоса. Все эти мудаки так до конца и не поняли, что я не из их мира, а потому не стану, как пустоголовая овца дожидаться садистов в стойле. Поплатились жизнями, особенно тот сивушный урод, которому, я немного увлекшись, язык продел через новую дыру в глотке. Они-то думали, что сами, только сами имеют святое право пытать людей!
Ну а после началась сумасшедшая гонка по болоту. Все время казалось, что кто-то за мной следит. Хотя, почему казалось? Так и было, когда на второй день, с неба, как камень упала горгулья, с всадником на спине. Чертов разведчик святош, непонятным образом выследил меня в густом сером болотном тумане.
Страшно крикливая и истеричная эта тварь — горгулья. Сама глянцево-черная, с отливом, с перьями жесткими, словно сотни ножей, стальным клювом и острейшими мощными когтями на лапах, могущими рвать металл бронетранспортеров. Она если не сможет вас разорвать своими страшными загнутыми когтями, начнет так громко и истошно орать, что возникает мысль — «Лучше она меня убила бы». В этот раз тварь не кричала, сразу наметившись кривым клювом и острыми когтями мне в лицо, спикировала расправиться со мной. Это был конец. Я зажмурился, понимая, что мне просто не хватит силы моего стрелкового оружия, чтобы полноценно оказать ей сопротивление, уже не говоря о том, чтобы убить.