Пальцы его дрожали не только от пронизывающего холода, когда он с трудом активировал свой старый, потрескавшийся телефон. Резкий, металлический привкус крови, смешанный с горечью анальгетиков, которые уже почти не действовали, стоял на языке. Тело молило о покое, о тишине, о забвении.
— Хлоя, — голос хрипел, сдавленный, еле слышный, слова выходили с трудом, словно из перебитой гортани. — Я… я в дерьме.
Короткий, сухой кашель вырвался из груди, отдавшись острой болью в рёбрах. Жгло. Джек прикрыл глаза и почувствовал, как пульсирует старая рана на плече. Он инстинктивно потёр его большим пальцем, пытаясь заглушить приступ.
На другом конце провода, за тысячи километров, послышался быстрый, напряжённый голос Хлои. Даже сквозь помехи и фоновый шум серверов можно было различить её нервный ритм. Джек знал этот звук — он означал, что она бешено стучит пальцами по клавиатуре.
— Я видела новости, Джек! — в её голосе слышалась тревога, смешанная с привычным раздражением, словно она ругалась не на него, а на весь этот абсурдный мир. — Ты… ты понимаешь, что они сделали? Это… это чистый абсурд! Они связали тебя с Клайпедой! Это… это отвлекающий манёвр, Джек! Они подставили тебя! Как?
Джек резко перебил её. Его голос был низким, отрывистым. Взгляд метнулся по узкому проходу, цепляясь за тени, выхватывая очертания мусорных баков и облупившейся краски на стенах. Он слышал отдалённый скрип. Или это паранойя?
— Я знаю, Хлоя! Я… я видел их… — ещё один болезненный кашель вырвался наружу, глубокий, прерывистый выдох, казалось, лёгкие горят. — …их игру. Подстава. Мне… мне нужно уйти. Исчезнуть. Просто… исчезнуть.
Тишина. Только шум далёкого ветра, свистящего в разбитых окнах склада, и шуршание чего-то невидимого в мусоре. Джек замер, все его мышцы напряглись.
— Куда?! — голос Хлои повысился, почти истеричен, слова сыпались быстро, резко. — Куда ты пойдёшь, Джек? Они тебя не отпустят! Это… это не про тебя! Это про… про контроль! Про европейские энергосети! Они… они используют тебя, чтобы отвлечь внимание от своих… своих грязных схем! Они хотят…
Джек снова перебил её, зло. Голос дрожал от усталости, от нарастающего, медленного гнева на собственное бессилие. Он был на грани.
— Какого чёрта?! Ты… ты говоришь о… о контроле? — он почувствовал, как нерв дёрнулся на виске. — Я… я просто хочу… — голос сорвался, затем снова стал низким, почти рычащим, — …хочу выжить. Мне… мне нужен покой.
По ту сторону линии Хлоя глубоко вздохнула. Джек слышал, как её пальцы отбивают бешеный, почти безумный ритм по столу, даже через помехи. Он знал этот ритм — ритм её нервозности.
— Я знаю, Джек. Я… я понимаю, — её голос смягчился, но стал ещё твёрже, обретая стальную ноту. — Но… ты не можешь выжить, если не будешь действовать. Они… они не остановятся. Это… это не просто саботаж. Это… это гибридная война, Джек. И ты… ты единственный, кто может это остановить. Понимаешь?
Джек молчал. Холод пронизывал его насквозь, тело молило о покое. Каждая мышца ныла от желания сдаться. Он представил себе, как растворяется в безвестности, находит крохотную дыру в этом мире, где нет новостей, нет угроз, нет прошлого. Просто пустота. Темнота. Небытие.
Но слова Хлои, эти проклятые слова о «гибридной войне» и «контроле», цеплялись за него и не отпускали. Подстава. Его использовали как инструмент, как расходный материал. Гнев, медленно созревавший под слоями усталости и боли, наконец прорвался — холодный, обжигающий, направленный на тех, кто манипулировал им, кто играл чужими судьбами, кто считал Джека Бауэра лишь списанным инструментом.
Он был сломлен, да. Его тело было мешком с болью, его разум — лабиринтом паранойи. Но что-то внутри, глубоко запрятанное, что не позволяло ему игнорировать несправедливость, начинало шевелиться. Слабый толчок. Потом ещё один. Жестокая, неумолимая сила.
— Скажи, — голос Джека был низким, почти шёпотом, но в нём появилась стальная нота решимости, неумолимая воля. — Что… что мне нужно сделать?
На другом конце провода Хлоя замерла, ритм её пальцев прервался. Затем она выдохнула, тяжело, словно сбросила тяжкий груз.
— Мы… мы найдём способ, Джек. Я… я сделаю всё, что смогу. Просто… держись.
Тишина. Только свист ветра в разбитых окнах. Затем связь оборвалась.
Джек опустил телефон. Холод. Сырость. Но внутри него теперь тлел медленный, холодный огонь. Он не хотел этого, не просил этого, но у него не было выбора.
Кабинет Новака был стерилен, как операционная, только вместо запаха антисептика — лёгкий, едкий привкус озона от работающей электроники. Холодный, почти невидимый. За окном — безликий, серый городской пейзаж, смазанный утренней дымкой, без единой чёткой детали, ни одного живого цвета.
Аня Ковач стояла прямо, руки сложены перед собой, с едва заметным напряжением в плечах, словно невидимая сила удерживала её неподвижно. На столе Новака несколько планшетов мигали тихими, назойливыми красными индикаторами, сигнализируя о тревоге.