— Он… он скрыл это. Он. Он знал, — её голос начал нарастать, прерываясь гневными всхлипами. — Он ЗНАЛ! Он лгал! Всё это время! — Она сорвала с себя очки и швырнула их на стол, сильно трёт виски, словно пытаясь выдавить нарастающую головную боль. — Он… он предал… нас всех.
Мир, построенный на логике, на данных, на непоколебимой вере в ЦРУ как оплот правды, рассыпался в прах. Её амбиции и желание признания теперь бились в противоречии с глубоко укоренившимся чувством справедливости. Дилемма разрывала её изнутри: лояльность системе, которая только что предала её, или преданность истине, которая разрушит её карьеру, а возможно, и её жизнь.
Воздух во временном серверном центре ЧВК, в заброшенном цеху Клайпеды, был тяжёлым, пахло озоном и застарелой пылью. Ряды мерцающих серверов гудели низко, и этот монотонный фон лишь усиливал нервозность Андрея Волкова.
Его руки дрожали, пока он вводил последние команды. Он постоянно грыз ногти, а глаза бегали по сторонам, ища подтверждения, что его никто не видит.
Рядом стоял массивный, молчаливый оперативник ЧВК, его взгляд был прикован к Андрею.
Правая рука Андрея под столом, скрытая от глаз оперативника, нервно теребила старый, потёртый кулон на цепочке — крошечный, искусно сделанный компас. Младшая сестра, студентка-журналистка, подарила ему его много лет назад. «Чтобы ты всегда находил свой путь, – сказала она тогда, – даже когда казалось, что всё потеряно».
Сейчас, пока он пытался саботировать операцию, Андрей мысленно возвращался к ней, к её идеализму, к её бесстрашию. Он думал о ней, о её безопасности, о том, что она должна быть жива. Именно эта мысль, как невидимая нить, тянула его сквозь опасный танец между подчинением и саботажем. Его личная, иррациональная надежда пульсировала здесь, в самом сердце вражеской операции.
Он пытался вставить в код баг, который должен был вызвать сбой, а не катастрофу. Он почти закончил.
И тут он заметил на одном из мониторов незначительную, но критическую деталь — изменение в параметрах системы. Оно было сделано не им, а кем-то другим из ЧВК. Это изменение полностью обесценивало его попытку саботажа, превращая его «сбой» в часть основного плана по контролируемому коллапсу, который они планировали с самого начала.
Желудок Андрея скрутило тугим узлом. Его отчаянная попытка минимизировать ущерб была предвидена и использована против него, делая его невольным пособником в ещё более коварном замысле. Он был лишь пешкой, и его действия, направленные на спасение, теперь могли привести к ещё большей катастрофе.
Оперативник рядом едва заметно ухмыльнулся, словно знал о его «попытках».
Горький привкус мазута, растворенного в соленом ветре, обволок легкие, осел на языке и царапнул слизистую. Джек вдохнул глубоко и болезненно. Его тело ныло, каждая клеточка отзывалась болью, от макушки до кончиков пальцев на стертых ногах. Хроническая боль, его неизменный спутник, сегодня особенно настойчиво пульсировала в пояснице, отзываясь тупым, проникающим жаром.
Он сидел, ссутулившись, в углу заброшенного складского отсека на самой окраине Клайпедского порта. Было полутемно. Единственный источник света — тусклая, грязная лампочка, висящая на ржавом проводе над импровизированным столом из пары ящиков. Ее болезненный, желтый свет бросал уродливые тени на распечатанные, склеенные листы — неполные, обрывочные схемы порта.
Схемы были потерты по краям, с пятнами от кофе. Некоторые линии Джек нарисовал сам, кривыми, неуверенными штрихами, пытаясь соединить разрозненные кусочки головоломки. Его пальцы, мозолистые и грубые, с трудом скользили по линиям трубопроводов, электросетей, навигационных систем. Он сжал кулаки, чтобы остановить легкий, неконтролируемый тремор, и снова уставился в бумаги.
Порядок. Логика.
Где они? Он искал их в этом нагромождении данных, пытаясь предугадать следующий шаг врага. Вся эта возня с экстремистами – лишь отвлекающий маневр. Он это понял. Но тогда что?
Прямой взрыв? Слишком топорно. Слишком… шумно. Эти люди работали тоньше, гораздо тоньше.
Низкий, утробный гул дизельных двигателей из порта проникал сквозь тонкие, дребезжащие стены убежища. Он сливался с глухим стуком в его голове, эхом боли, становясь постоянным фоном его отчаяния и предчувствия катастрофы. Этот гул был вездесущ, самой сутью порта, и теперь — его проклятием. За грязным окном виднелись силуэты массивных грузовых судов, застывших у причалов, словно спящие чудовища в ожидании приговора.
Джек замер.
Дрожь в пальцах исчезла. Его взгляд, несмотря на усталость, пронзил схему. Небольшая, едва заметная деталь: необычное расположение резервных клапанов, странная разводка дренажных систем, петляющая там, где должна быть прямая, и крохотное, едва читаемое примечание, сделанное почерком Хлои, — «предстоящий редкий северо-восточный ветер».
Северо-восточный. В сочетании с приливом.
Это не взрыв, не мгновенный, оглушительный акт насилия. Это… это нечто куда более циничное. Нечто отвратительно медленное.