2666 полностью

В течение многих дней Хуан де Дьос Мартинес все думал и думал о четырех инфарктах, которые случились у Эрминии Норьеги до того, как она умерла. Иногда эти мысли приходили к нему за едой или за отправлением малой нужды в туалетах кафетериев или дешевых обеденных заведений, куда часто ходили судейские, или перед тем, как уснуть, прямо в момент, когда он хотел гасить свет, или за несколько секунд до того, как погасить свет, и, когда это случалось, он просто не мог погасить свет и тогда вставал с постели и подходил к окну и смотрел на улицу — вульгарную, некрасивую, пустынную, едва освещенную, и потом шел на кухню, кипятил воду и варил себе кофе, а иногда, пока пил горячий кофе без сахара, дерьмовый кофе, включал телевизор и начинал смотреть ночные программы, что транслировались через четыре важнейших пункта пустыни: в этот час антенна брала и мексиканские, и американские каналы, каналы с психами-инвалидами, которые мчались на конях под звездами и приветствовали друг друга непонятными словами то ли на испанском, то ли на английском, то ли на спэнглише,— в любом случае непонятными, совсем непонятными ебучими словами, и тогда Хуан де Дьос Мартинес оставлял на столе чашку с кофе, закрывал лицо руками, и изо рта у него исходил слабый, но четкий стон, словно бы он плакал или изо всех сил старался заплакать, но, когда в конце концов убирал от лица руки, показывалась, освещенная телеэкраном, все та же старая рожа, старая кожа, бесплодная и сухая, и никаких следов слез.

Когда он рассказал Эльвире Кампос о том, что происходило, директ­риса сумасшедшего дома молча выслушала его, а потом — и это было весьма долгое «потом» — когда оба они лежали голыми, отдыхая, в полутьме спальни, она призналась, что временами мечтает все бросить. То есть бросить все радикальным образом, безо всяких паллиативных решений. Мечтала, например, продать квартиру и другую недвижимость, что у нее была в Санта-Тереса, продать машину и драгоценности, продать все, пока не наберется крупная сумма, и потом мечтала, как она садится на самолет в Париж, где снимает очень маленькую квартиру, студию, скажем так, между Вильер и Ла-Порт-де-Клиши, а потом идет к знаменитому доктору, пластическому хирургу-кудеснику, чтобы сделать лифтинг, поправить форму носа и скул, увеличить грудь и в конце подняться с хирургического стола другой, не такой, как прежде, женщиной, уже не пятидесяти с хвостиком, а сорока с хвостиком, и даже лучше — чуть за сорок, неузнаваемой, новой, изменившейся, помолодевшей, хотя, конечно, в течение какого-то времени она будет в перевязках по всему телу, как мумия, но не египетская мумия, а мексиканская, и ей это очень нравилось; и вот она поедет в метро, например, зная, что все парижане тайком поглядывают на нее, а некоторые так даже и уступают место, думая или воображая ужасные боли, ожоги, аварию — словом, все, что пришлось пережить этой молчаливой и стоически переносящей муки незнакомке, а потом выйдет на улицу и зай­дет в музей, или арт-галерею, или в книжный на Монпарнасе, и будет учить французский два часа в день, радостно, с надеждой выучить его наконец, ах, какой красивый язык этот французский, такой музыкальный, есть в нем какая-то, je ne sais quoi, изюминка, а потом, дождливым утром, очень медленно снимет повязки, подобно археологу, который только что нашел не поддающуюся описанию кость, как девочка медленно-медленно разворачивает, слой за слоем, подарок, чтобы продлить удовольствие — навсегда? — пожалуй, да, навсегда, пока не упадет последняя повязка,— куда же она упадет? — на пол, на ковер или паркет, но в любом случае на что-то очень качественное, и вот на этом полу все повязки извиваются, как гадюки, или все повязки открывают сонные глаза, как гадюки, и потом кто-то ее подводит к зеркалу и она созерцает свое отражение, кивает, соглашается с улыбкой, что заново открывает царство детства, любовь отца и матери, и потом что-то подписывает — бумагу, документ, чек, и уходит по улицам Парижа. Куда, к новой жизни? — спросил Хуан де Дьос Мартинес. Думаю, да, ответила Эльвира. Ты мне нравишься такой, какая есть, сказал Хуан. К новой жизни без мексиканцев, без Мексики, без мексиканских больных, сказала она. Ты меня с ума сводишь такая, какая есть, признался Хуан.