33 принципа Черчилля полностью

Возникла неприятная пауза. Черчилль был не единственным офицером, совмещавшим активность на двух фронтах, одинаково активно владея и мечом, и пером. Но именно из-за Черчилля с его неутомимой активностью на литературном поприще и критическим обзором решений командования Военное министерство после Суданской кампании запретило офицерам сотрудничать с газетами. И вот теперь Уинстон просился в армию, и ему надо было выбирать. Но ни от армии, которая открывала дополнительные возможности участия в решающих событиях и, соответственно, получения уникальной информации, ни от контракта с Morning Post, который приносил одинаково необходимые для будущей политической карьеры деньги и популярность, герой дня отказываться не хотел. Уверенным голосом он ответил, что его соглашение с Бортсвиком остается в силе и разрывать его он не собирается.

«Ну и дела», – наверняка подумал Буллер, которому теперь предстояло решить: либо отказать понравившемуся ему молодому человеку, либо зачислить его в нерегулярные части, тем самым сделав исключение в правиле, которое, собственно говоря, и создавалось под это исключение.

Пройдя по комнате пару раз, Буллер не переставал сверлить взглядом наглеца, но Черчилль был неумолим. Тогда генерал произнес: «Хорошо. Определим вас в полк Банго. Сражайтесь на двух фронтах, но на нашем – бесплатно»¹.

Этот диалог очень показателен для биографии нашего героя, который всегда проявлял свою активность во всех доступных сферах человеческой деятельности. «Если ничего не происходит, я провоцирую события», – объяснял он. При этом, выбирая разные направления, он никогда не распылялся, обобщая и объединяя опыт и достижения из каждой области для развития и позиционирования своей личности. Являясь по своей природе эгоистом (как он однажды сам заметил Клементу Эттли: «Конечно, я эгоист, а иначе в этой жизни ничего не добьешься»), он был сосредоточен на себе и своих целях. Незадолго до беседы с Буллером Черчилль познакомился с талантливым, но рано ушедшим из жизни журналистом Джорджем Уоррингтоном Стивенсом. Молодой и амбициозный субалтерн произвел на Стивенса неизгладимое впечатление. «Он прирожденный демагог, и он это знает, – констатировал Стивенс. – Главная его черта – риторичность. Программные выступления и ведущие статьи изливаются из него против его воли. Во время обеда он говорит не умолкая, и собеседнику практически невозможно определить, когда он заканчивает цитировать своего одного кумира, Маколея, и начинает подражать другому кумиру – Уинстону Черчиллю». Стивенс предсказывал новому знакомому удивительное будущее: он станет либо «великим и популярным лидером», либо «великим журналистом», либо «великим бизнесменом». Если он пойдет в политику, «к тридцати годам парламент будет мал для него, а к сорока годам для него станет мала и Англия»².

Много позже, объясняя свое поведение на рубеже веков и давая наставление молодым, Черчилль напишет следующий пафосный призыв, раскрывающий грани его мировоззрения: «Вперед, молодые люди всей земли! Вы не должны терять ни минуты. Займите свое место на передовой по имени Жизнь. С двадцати до двадцати пяти – вот это годы! Не соглашайтесь с положением вещей. Победа достанется лишь тем, кто осмелится вступить в бой. Не принимайте отказ, не отступайте перед неудачей, не обманывайте себя личным успехом и пустым признанием. Земля создана, чтобы быть завоеванной молодостью. Лишь покоренная, она продолжает свое существование»³.

За этой активностью стояло нечто больше, чем агрессивное и упорное честолюбие. Сам культ действия не был самоцелью. Он был необходим для самовыражения. В основном молодежь считает, что жизнь достаточно продолжительна и впереди у них еще будет возможность и время реализовать себя и задуманное. Черчилль, напротив, рано понял, что жизнь коротка и, если хочешь чего-то добиться, не нужно откладывать дела в долгий ящик. Также он рано осознал мимолетность бытия, когда «каждое поколение относится с безразличием к записям и памятникам» ушедших времен. «Величайшие события в истории становятся незначительными, – констатирует он в одном из ранних произведений. – Прошлое в одинаковой степени оскорбляет то, что о нем помнят, и то, что о нем забыли». И хотя это оскорбление не проходит безнаказанным – как верно замечает Черчилль: «Прошлое бросит взгляд на настоящее и с ухмылкой произнесет: „Придет день, когда ты окажешься в том же положении, что и я“», – легче от этого не становится и лишь острее ставится вопрос: для чего все, в чем смысл жизни⁴?