У Черчилля был свой ответ на этот вопрос. Он считал и постоянно доказывал своим поведением государственного деятеля, что смысл жизни и каждого человеческого устремления заключается в достижении превосходства. «Желание доминировать – это не столько вопрос разума, сколько вопрос нашего устройства, – объяснял он. – Это условие нашего существования»5. Каждый сам выбирает для себя область, в которой сможет отличиться: одни специализируются на практике, другие – на теориях, одни достигают превосходства в творчестве, другие – в рутине, одни реализуют себя в преодолении, другие – в праздности. Таким оригинальным способом мудрая природа смогла обеспечить выживаемость человеческого рода, выводя в авангард развития не только лучших, но и гарантируя разнообразие человеческой деятельности.
На исходе лет Черчилль любил повторять: «В моей жизни я предпочитал концентрироваться больше на самовыражении, чем на самоотречении»6. Рассмотрим на конкретном примере, как проявлялся этот принцип в жизни нашего героя, выбрав для этой цели его увлечение живописью. Впервые Черчилль обратился к мольберту и краскам летом 1915 года с подачи своей невестки Гвенделин. Увидев его интерес к занятиям акварелью своего ребенка, она предложила Черчиллю самому попробовать что-то нарисовать. Черчилль согласился. Но вместо акварели решил сразу писать маслом. Сначала он проявил несвойственную ему робость. «Было светло-голубое небо. Казалось бы, ну что может быть проще: смешать синий цвет с белилами и нанести на верхнюю часть холста, – описывал он свое приобщение к живописи. – Для этого не нужно обладать какими-то способностями или талантом». Он аккуратно начал смешивать краски, затем тонкой кисточкой нанес на холст мазок голубого цвета размером с горошину. Рядом оказалась художница леди Хэзел Лавери. «Живопись, а что вы боитесь? – воскликнула она. – Дайте-ка мне кисть, нет, нет, побольше». «Это было неотразимо, – вспоминал Черчилль. – Ни одна темная сила не смогла бы устоять перед страстным напором миссис Лавери. Лишь только холст беспомощно скалился перед нами. Все чары испарились, все комплексы исчезли. Я схватил самую большую кисть и набросился на жертву. Больше никогда я не испытывал страха перед холстом»7.
После 1915 года живопись станет постоянной составляющей в жизни политика. Он никогда не ждал вдохновения. Он был, как Гёте, всегда готов к творчеству, и если появлялся свободный часок, тут же погружался в свои занятия. Отныне мольберты, краски, холсты всегда будут сопровождать нашего героя в многочисленных поездках и путешествиях. В каждом доме, который снимала чета Черчилль, устраивалась студия. В своем жестком временном графике он всегда выкраивал время для одного из самых сильных увлечений. Черчилль рисовал везде: в министерских кабинетах и королевских резиденциях, в пустыне и на побережье, на английских равнинах и канадских озерах, на солнечных пляжах и в рыбацких деревушках.
«Многие думают, что живопись для сэра Уинстона была увлечением для коротания времени в отставке, – писал в своих мемуарах камердинер политика Норман Макгован. – Но это совершенно не так». Очевидцы свидетельствуют, что Черчилль очень основательно подходил к занятиям живописью. Его выход на пленэр представлял собой едва ли не театральное зрелище. Сначала появлялись садовники – кто нес холст и подрамник, кто кисти и палитру, кто тюбики и мастихин. За ними следовал сам художник в легкой широкополой шляпе и с сигарой во рту. Оценив пейзаж, он давал указание, как разместить мольберт и поставить зонт, а иногда и несколько зонтов для защиты от солнца. Когда все приготовления заканчивались, Черчилль оставался один и приступал к работе. Живопись была единственным его увлечением, в котором он был немногословен. «Уинстон рисует молча и завороженно, напряженно всматриваясь в пейзаж, который намеревается перенести на холст», – вспоминала Вайолет Бонэм Картер8.
