сказку про золотых львов.
Ольгерд даже не заметил, как уснул, где-то во время описания дворца Окрия. Дочь
лежала рядом, вся в белых кружавчиках, моргала длинными ресницами и была похожа на
ангелочка.
Проснулся он от горячего, совсем не детского поцелуя. Одиль излучала как «белое
солнце», оплетая его своим тонким, гибким телом. Он почему-то даже не удивился, как
- 108 -
будто всегда знал, что этим кончится. Похоже, все отпрыски Индендра не хотели
ограничивать себя ни в чем. Сын Леция хотел жениться на сестре, а его внучка желала
собственного папу со всеми потрохами.
Ольгерд был, конечно, сильнее. Он оторвал от себя это дитя, то ли изначально,
генетически порочное, то ли до такой степени наивное.
- Не делай так больше никогда, - сказал он строго.
Она посмотрела умоляюще.
- Я люблю тебя, папа!
- Как-то странно любишь.
Личико ее нервно передернулось.
- Как умею.
До этого она могла только отсасывать его энергию в неограниченных количествах и
упиваться этим.
- Кто тебя научил? - спросил он хмуро, - женщина в белом? Это она?
- Какая женщина?
- Не притворяйся, Одиль.
- А ты не говори со мной так!
- Как?
- Как будто я в чем-то виновата!
Похоже, она и правда не понимала.
- Может, ты и не виновата, - сказал он строго, - но ты не права.
- Почему?
- Потому что я твой отец.
- Да! И я тебя люблю! Больше всех на свете!
На Земле это никому не нужно было бы объяснять, но с этими мутантами все
запутывалось до предела. Внучка Энии и правнучка Синора Тостры смотрела на него
изумленными и горящими от желания глазами. С этой секунды он перестал считать ее
ребенком.
- Больше не смей залезать ко мне в постель, - заявил он грозно и других доходчивых
слов для нее не нашел, - марш отсюда!
Она отпрянула с таким потрясением на ангельском личике, словно для нее рухнул мир.
- Па-па...
- Я сказал: марш!
Одиль выскочила как ошпаренная, подвывая на ходу.
- Черт подери! - выругался он.
Потом он корил себя за грубость и резкость. За негибкость, непедагогичность и
непонимание своей единственной дочери. Ему было так плохо, что он вместо полпредства
полетел к Флоренсии в больницу. Надо было хоть с кем-то поделиться этим домашним
кошмаром.
Флоренсия так редко его видела, что тоже отложила все дела. Они заперлись в ее
кабинете.
- Ну? - спросил он после своего рассказа, - что ты скажешь?
- Скажу, что ничего страшного, - не совсем уверенно ответила она.
- Неужели?
- Девочка нервная, вспыльчивая, ранимая, к тому же раннего развития. Тело выросло,
а сознание за ним не успело. Кого же ей хотеть, как не собственного отца, которого она так
любит! В этом нет ничего порочного, Ол. Было бы странно, если бы она предпочла
постороннего дядю. Она же еще ребенок!
- Я тоже так думал. Но она не ребенок, Фло.
- Только потому, что испытывает сексуальное желание?
- Мне трудно объяснить...
- Знаешь, - строго сказала Флоренсия, - в чем-то ты сам виноват. Ты ведь не любишь
ее. И она это чувствует. И при этом у нее еще нет матери! Бедный ребенок! Она так
- 109 -
изголодалась по твоей любви, что пришла к тебе в постель. Видно, все другие способы уже
перепробовала.
Крыть было нечем. Свою дочь он не любил.
- Неужели я такой злодей, Фло? - криво усмехнулся он.
- Тебя самого надо лечить, - сказала она, - от депрессии. Ты никого любить не в
состоянии. Ходишь мрачнее тучи и всех пугаешь своим видом.
- Неужели так?
- Да так.
- Черт возьми...
Флоренсия подошла сзади и стала разминать ему плечи и шею.
- Сиди смирно. Совсем сутулый стал. Скоро сгорбишься.
- Что мне делать, Фло?
- Успокоиться. Я выпишу тебе таблетки. Принимай регулярно. И в отпуск отправляйся.
- А Одиль?
- А с ней ничего страшного не происходит. Просто раннее сексуальное развитие. Для
аппиров это в пределах нормы.
- Хороша норма! Девочке пять лет!
- Знаешь... мой вон в тридцать лет никем не интересуется. И я не уверена, что это
лучше.
Успокоиться он не смог. Флоренсия не видела того, что видел он, к тому же обожала
свою внучку. Ей все казалось нормальным. Набив карманы пачками таблеток, Ольгерд
полетел в полпредство.
Домой он вернулся как можно позже, с чувством вины и злости одновременно. Риция
играла на ковре в кубики, под присмотром сиделки, а Одиль наблюдала за всем этим с
лестницы. Одна - женщина-ребенок, другая - ребенок-женщина. Вот такой сумасшедший
был у него дом. Дом с решетками. Какие тут могли помочь таблетки?
Одиль посмотрела на него сверху вниз, ничего не сказала и обиженно ушла к себе.
- А где Льюис? - спросил он сиделку.
- Он полетел во дворец, - ответила Шенни.
- Так поздно? Что-нибудь случилось?
- Не знаю, господин.
- Во дворце, конечно, лучше...
Он послонялся по дому между кухней и бассейном и понял, что нужно срочно что-то
изменить во всем этом кошмаре. И лучшее, что он мог - это перестать притворяться. Надо
было начать с правды, если ложь не получалась.
Одиль как будто ждала его. Она сидела напротив двери, вцепившись в подлокотники
