гневе и тут же взял себя в руки, - извини...
Одиль уже пришла в себя и сообщила всем, что жить все равно не будет, потому что
папа ее не любит. Ольгерд уже и сам сто раз пожалел, что завел с ней тот откровенный
разговор. Такого он, конечно, не ожидал.
- Ничего, - сказал он, - выживет.
- Выживет? - Леций посмотрел на него, как на ненормального, - и ты так спокойно об
этом говоришь? Конечно, выживет! Только как она будет жить с таким папашей?
- А что мне прикажешь делать? - горько усмехнулся Ольгерд.
Правитель посмотрел на него без всякой усмешки, как на самом серьезном заседании
Директории.
- Во всяком случае, заниматься дочерью, а не этой официанткой.
- Что?!
- Ты думаешь, я ничего не понял?
- Допустим, понял. И что?
- Только то, что ты женат, - жестко сказал Леций, - и женат на моей дочери. Если ты
забыл, я напомню.
Ольгерд тоже понял причину его раздражения и явного нерасположения к Сандре.
- Тогда я тоже тебе напомню, - хмуро сказал он, - хотя ты и сам не хуже меня знаешь,
что представляет из себя твоя дочь.
- А ты хочешь, чтобы об этом узнали все остальные?
- Об этом речи не было.
- Вот именно. Это просто невозможно. Все считают Рицию здоровой. Она дочь
Верховного Правителя, жена полпреда и по-прежнему член Директории. Если ты
появишься где-то с другой женщиной, все сразу всплывет наружу. Даже то, что мы врали
все десять лет. Могу себе представить заголовки в газетах: «В Директории заседают
сумасшедшие!» или «Безумство семьи Индендра...» Хватит с нас того, что Одиль
отравилась. Это еще придется как-то объяснять журналистам.
- Объясни, что ее прадед - Синор Тостра, а бабка ее - Эния, на которой ты по своей
глупости женился. А я теперь расхлебываю.
- Ну, знаешь!...
Полвека они знали друг друга и полвека беспрерывно ссорились. Потом мирились,
потом снова ссорились. Из-за Зелы, из-за Риции, из-за Льюиса, из-за Одиль... теперь уже
из-за Сандры.
- Я достаточно расплатился за свою глупость, - сказал Леций, помягчев от
самокритики, - и этого уж не исправишь. А ты... раз уж ты связался с нашей семьей, то
должен беречь ее репутацию и соблюдать приличия. Можешь встречаться со своей
официанткой, но только, чтобы ни одна душа об этом не узнала. Ни одна, понятно?
- Она не официантка, - холодно посмотрел на него Ольгерд, суть аргументов была ему
ясна, - и по кладовкам тайно прижиматься не будет. Я, кстати, тоже прятаться не приучен.
- Да, - кивнул Леций, - не приучен. Прямой и честный, как все Оорлы. И поэтому твоя
дочь сейчас в реанимации.
- Спасибо, что напомнил!
- Напомнил, чтобы ты знал: твоя прямолинейность сейчас смертельна. Или будешь
прятать эту свою пассию, или забудь о ней вообще.
Леций был политиком со всеми присущими этому типу атрибутами: многоликостью,
гибкостью, враньем, компромиссами. Ольгерд так не умел. Прятаться он не собирался, еще
- 125 -
меньше он представлял гордую Сандру в роли тайной любовницы при живой жене. Он
стоял у больничного окна, хмуро курил и понимал, что выхода у него нет никакого, разве
что отказаться от нее раз и навсегда.
- Ну что? - спросил Леций с сочувствием.
За это сочувствие его хотелось убить.
- Не думай, что ты за меня можешь что-то решить, - повернулся к нему Ольгерд, - я
сам все понимаю... да и не любит она меня. Ее от таких типов, как я, тошнит. Так что и
говорить тут не о чем.
Из палаты реанимации вышла Флоренсия, бессонная ночь сделала ее бледной и
истощенно-усталой.
- Ол, она проснулась. Зовет тебя.
- Меня?
- Кого же еще?
Он не хотел идти. Он не знал, о чем говорить с дочерью: извиняться перед ней, врать,
что любит ее, или отвергать ее притязания по-прежнему? Идти, однако, пришлось. Леций
буквально втолкнул его в палату.
Одиль лежала в жутком окружении медицинской аппаратуры, вся в проводах и
датчиках, тонюсенькая, бледная как полотно, прекрасная и жалкая как замученный ангел.
- Па-апочка, - пискнула она жалобно и прослезилась.
Он забыл ее жуткие глаза, порочные губы и наглые речи. Перед ним был его
несчастный ребенок пяти лет от роду, маленькая, беспомощная девочка с очаровательными
белыми кудряшками.
- Тебе плохо? - спросил он, присаживаясь возле кровати и сжимая ее хрупкую руку.
- Очень плохо, - надув губы, прошептала она, - все болит.
- Что болит, детка?
- Все. Все тело. И душа. Ты же выгнал меня, а я не могу без тебя жить, папочка.
- Глупости. Никто тебя не выгонял.
- Ты сказал...
- Мало ли, что я говорил, детка. Забудь об этом. Я был не в себе.
- Правда?
- Конечно.
- Я так люблю тебя, папа, - Одиль взяла его руку и поднесла к губам, - никто не любит
тебя так, как я, никто и никогда не любил тебя так, как я...
Он еле вырвался от этого потока нежности, который несчастный ребенок на него
вылил. Ольгерд жалел ее, но не больше. Он понял, что придется врать. Врать здесь, врать
там, врать про дочь, врать про Сандру... а правда в его устах подобна смерти.
Сын оказался дома. Целые сутки он общался со своим Грэфом в обольстительном
