Так впервые по милости бабушки испытал я благодать соборного единения. И теперь ощущаю исходящую от бабушки в тот день осязаемую волну: быть здесь, со мной, – и в храме на Литургии, и на улице у праздничных столов. Чувствовать ликование обступивших старушек в платочках, синего неба, воробышков, клюющих крошки от куличей. И не проронив слова, сказать всё счастливым и строгим своим видом, торжественным молчанием, означающим одно: «Внимай».
Бабушка, я внял всему, что ты завещала. Сберегу, не предам и не отдам на поругу ни ракитного кустика земли родной. Передам завещанное правнукам, яко же приях. Одного не могу: не тужить по тебе и по детству.
Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася.
Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием.
И восшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца.
И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки.
Во Едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.
Исповедую едино Крещение во оставление грехов.
Чаю воскресения мертвых,
и жизни будущаго века.
Аминь.
<p>Примечания</p>1. Михаил Александрович Зенкевич (1891–1973)
Не забыть нам, как когда-тоПротив здания тюрьмыУ ворот военкоматаЦелый день прощались мы.В Чистополе в поле чистомЦелый день белым-белаЗлым порсканьем, гиком, свистомВ путь метелица звала.От озноба грела водка,Спиртом кровь воспламеня.Как солдатская молодка,Провожала ты меня.К ночи день крепчал морозомИ закат над Камой гас,И на розвальнях обозомПовезли по тракту нас.На соломенной подстилкеСидя рядышком со мной,Ты из горлышка бутылкиВыпила глоток хмельной.Обнялись на повороте:Ну, пора… Прости… Слезай…В тёмно-карей позолотеЗажемчужилась слеза.Вот и дом знакомый, старый,Забежать бы мне туда…Наши возчики-татарыДико гикнули: «Айда!»Покатился вниз с пригоркаУтлых розвальней размах.Поцелуй последний горькоИндевеет на губах.Знаю: ты со мной пошла бы,Если б не было детей,Чрез сугробы и ухабыВ ухающий гул смертей.И не знаю, как случилосьИли кто устроил так,Что звезда любви лучиласьВпереди сквозь снежный мрак.В сердце бил сияньем колким,Серебром лучистых струй, —Звёздным голубым осколкомТвой замёрзший поцелуй!2. Из «Фронтовых дневников» Даниила Фибиха (1942–1943).
6 января 1942… Штаб Зап. фронта расположен в каком-то бывшем санатории среди большого парка, трёхэтажный дом Политуправления весь в жёлто-зелёных разводах – камуфляж. Остальные здания выкрашены либо так же, либо в белый цвет. В подвальном этаже Политуправления общежитие для командированных.
9 января 1942. Вчера вечером (8 января) показывали нам, «резервистам», америк. фильм, ещё нигде не шедший, «Шампанский вальс». Киносеанс был оригинальный. В нашем большом подвальном помещении была установлена кинопередвижка, экран заменяла белая стена. Зрители сидели на койках. Каким далёким и чуждым было то, что нам показывали!
