Вспоминаю праздничное многоцветье дядькиной палитры, каменно засохшие кисти и мятые тюбики с надписями «кадмий жёлтый», «кобальт фиолетовый тёмный»… И снова накатывает ощущением мастерской, где таинство живописи настолько ценно само по себе, что плоская кожура холста с изображением чьего-то лица кажется всего лишь срезом, поверхностью чего-то бездонного и непостижимого. А оно состоит из троящихся карандашных эскизов с волосяными мотками тончайших линий, из мазковой расхристанности, запахов красок, могучего масляного действа, которое художник терпеливо избывает, переживает, прежде чем прийти к заключительной почти скупости. К молчаливому «холст-маслу», к которому никогда не придёт, пока не пересоборует окрестность масляною своею разминкой.
При этом у меня совершенно сливаются Третьяковская галерея с Русским музеем и образуют одну единую галерею детства. И хотя мы идём по Третьяковке, мне кажется, что в следующем зале окажемся возле «Запорожцев» и у бабушки появится её одобрительное и чуть смеющееся выражение, и голос станет немножко ниже и взволнованней. Таким голосом она рассказывает про Суворова и Кутузова. А сейчас скажет про запорожцев.
Мне, маленькому, ещё трудно охватить всё портретное разнообразие полотна, и сам собой выбирается какой-то один персонаж – например, худосочный хохочущий дедок в левой части «Запорожцев». Меня привлекает его ощипанность, тщедушность по сравнению с могучими соседями, шутовская почти дурашливость.
То же касается и мальчика из «Бурлаков на Волге». Он выделяется из общей ватаги, которую объединяет трагически-мощный наклон всех участников. Они буквально висят на лямках и словно не только тянут барку, а противостоят какому-то тяжко-мощному напору. И паренька – самого слабого – задрало, вывернуло этим напором и наверняка погубит.
Мы всё-таки в Третьяковке. Возле «Утра стрелецкой казни», и меня привораживает девчонка в красном платочке по центру. Потом смотрю на «Боярыню Морозову» и запоминаю не грозную боярыню, а юродивого в веригах. А в «Не ждали» привлекает мальчишка-гимназистик в мундирчике за столом – настолько знакомо его заворожённо-радостное лицо!
Образы множатся, дополняются с каждым полотном кем-то новым, таким же требующим сочувствия, участия, словно детская душа не в состоянии проникнуть в картину по всей плоскости и ищет в ней самое беззащитное, тонкое место. Свой родничок…
А дальше Шишкин, в котором мне нравилось всё, начиная от сосновой фамилии. «Рожь», «Корабельная роща», «Полесье», «Лесные дали». Самое дорогое узнавал я в этих картинах – полевые дороги и доведённое до фантастичности сияние вечернего солнца на соснах. А в «Путнике во ржи» мне виделась бабушка в войну.
А Саврасов… С его санным следом по весеннему снегу. Я, маленький, клейко льнущий к каждому вздоху природы, хребтом чувствую этот волглый снег. И неотделимую от его картин фамилию – Саврасов… Родную, как серая лошадка, запряжённая в дровни. Столько жизни прошло, а ничего и не добавилось к этому чуду!
А дальше Айвазовский с восковой прозрачностью изумрудных валов и летучим начёсом туч.
Только «Явление Христа народу» не мог понять, несмотря на особое, общеобразовательное внимание к ней бабушки, которая показательно произносила «Ива́нов», объясняя, что это по-петербуржски.
А дальше совсем сокровенное. Стою у портрета Марии Лопухиной, от чьего имени веет чем-то старинно русским, дворянским, которое хорошо чувствую, хоть и не знаю, кто эта женщина. И оно не главное, потому что важно её лицо, наклон головы и взгляд – чуть в бок, почти надменный и почти лукавый… Полуприкрытые веки, и ротик, и лёгкая синева над губкой… Столько в этом лице мучительно и бессильно женского, что меня буквально пронзает ноющей болью и переживанием, что уже не при чём «темперы» и что похожие девочки, которых я встречал в своей жизни, – лишь попытки портретов с этой одной-единственной.
Садимся с бабушкой на бархатный диванчик. Вдали через зал видна какая-то большая картина, и несмотря на лёгкую будто дымку, она кажется ещё отчётливей. И снова накатывает отрешённостью, тишиной. Недвижностью времени.
Потом идём дальше, и бабушка оставляет меня подле «Трёх богатырей». «Я сейчас приду. Жди меня, если что – встреча у „Трёх богатырей“». Я рассматриваю полотно, и меня, по обыкновению, волнует именно Алёша Попович, который по сравнению с двумя другими богатырями кажется недостаточно могучим и одновременно загадочно-задумчивым, молодым и мне близким. Голова у Алёши чуть наклонена в сторону, лошадь тоже мнительно опустила голову. Я думаю о том, что Илье Муромцу и Добрыне Никитичу Алёша не нравится, а их самих ощущаю почти одинаковыми по грозности…
