Помню, как пилили маленькие тёплые бревёшки, «рюхи», и как сначала посмеивались над бабушкиным словечком, а потом Куцый какого-то новоявленного насмешника чуть не огрел битой: «„Юуха“, ты чо, не знаешь?!» Он подкартавливал. Бита тоже была из липы – вся в коре, только рукоятка обработана ножиком, и к ней с выгибом сходили гранёные основания срезов.
Бабушка и фигурам нас научила: «пушка», «бабушка в окошке», «змея», «письмо», «колодец». Включаясь в игру, она наполнялась какой-то пространной статью, тягучестью движений. Вот прищуривается дальним прищуром, медленно двумя руками поднимает биту и наводит её конец на вжавшуюся в пыль «змею»… Прицеливается и будто трогает фигуру. Потом очень размашисто отводит руку с битой назад и, сработав всем корпусом, наотмашь кидает биту. Это движение – тягучее, разлётное – сродни её замаху сажёнками, когда плывёт.
Самая трудная фигура – «письмо». Четыре рюхи лежат по углам, одна в середине – это марка, хотя если ещё точнее – печать. Распечатать письмо – это выбить марку, не задев остального. Бабушка снова прицеливается, поддерживая биту второй рукой, как цевьё ружья, отводит для размаха и кидает. Бита летит и вписывается, не задев углов письма и торцом вышибая марку. На лице бабушки спокойное торжество. Голос звучит негромко и чуть с дрожью: «Вот так распечатывать надо». В том, что «письмо» именно «распечатывают», особая сила. Нечто завораживающее и таинственное, недаром это самая сложная фигура и к ней положено три биты.
Для каждой из наших прежних игр была своя компания. В липовую огнестрелку мы играли с большими парнями, в фантики и стрельбу бузиной с Серёжкой и девчонками, в луки и глиняные войска только с Серёжкой. В городки играли
Рядом с нашим домом стоял ещё один – отступом, образуя лужайку с очень плотной, ворсистой травкой – лекарственная ромашка, подорожник, гусиная лапка и манжетка. В звёздах манжетки после дождя рубленым кристаллом стояла вода… Здесь и шла главная игра – квадрат-граница города была вырезана лопатой. Отыграв, взрослые садились на лавочку и рассказывали городошные истории, а после переходили на общие, жизненные. И бабушка сидела в телогреечке – на серенькой скамеечке и будто ни при чём. А перед ней играла в городки детвора, и кто-то всё время добавлялся, включая каких-то мудрёных дачников с верхнего конца.
Художник на «москвиче» с семьёй приехал из Тарусы, спросил, как к даче Рихтера проехать. Полный, с очень светлыми волосами, жена тоже полная, с нажаренным лицом и листиком на носу, и двое мальчишек. Он словно не ожидал попасть на столь шумную лужайку. И, как бывает, когда натыкаются на что-то неожиданно интересное, вдруг сошёл с ходового настроя, замедлился… И попросил попить, и бабушка его послала к колодцу. Поднявшись из оврага, он восторженно присел на лавочку, вытирая пот. Я как раз подбежал к бабушке. Он уже успел с ней познакомиться и узнать, кто мы такие и откуда. Я просто так подбежал, чтоб ткнуться и потом обратно к игре… Есть такое детское – ткнуться магнитиком и дальше помчаться по кругу. Бабушка меня приобняла, придержала, продолжая глядеть на городошную игру.
Бил Куцый. Он умел не только послать биту точно и рассчитывая каждый оборот, но ещё и мощно, чтобы вымести фигуру из города, а не развалить. Не допустить, чтобы рюхи рассыпались бессильно внутри города, для чего Серёжка подобрал точное и грубоватое словечко, словно всю жизнь городошничал. И Куцый всё-таки оплошал и развалил «змею», не выбив, и Серёжка заорал своё словечко, от которого захохотала вся лавочка и даже бабушка улыбнулась глазными морщинками. А дядя художник спросил:
– А что это за фигура была?
Бабушка, доставая «Север» и прищуриваясь, с прохладцей бросила:
– А шут их знает…
А дядя восхищённо сказал жене:
– Вот видишь, а ты не хотела ехать. А ведь надо приезжать. – И обратился к бабушке за поддержкой: – Ведь и нам с вами, городским, есть чему поучиться!
Тут я не выдержал и хотел крикнул: «Это бабушка! Бабушка всех научила!», но почему-то не крикнул или лишь рот открыл, а бабушка, почуяв мой порыв, успела отправить за спичками…
Не крикнул… Не успел… Не прижался… Не поцеловал в прохладный висок… Но хоть запомнил её придерживающее объятие, словно она хотела задержать, остановить биту времени и вместе со мной уже из грядущего взглянуть на городошный тот праздник, сказать: «Ведь для
Сквозящая связь-сила была в городках – с землёй, со срубами, колодцами… В деревянной природе рюх и бит… И моя любимая «бабушка в окошке» тоже говорила о старине, но та бабушка была совсем старенькая, уютненькая, в платочке, и ничего не имела общего с моей – худощавой, пристально глядящей на фигуру и тягуче отводящей биту в замах.
Где мы только ни играли в городки… На утоптанных площадках… На песке пытались… На лужайке… Но при всём удобстве лужайки была своя сила и в игре на пыльной дороге. Бабушка, превозмогая нелюбовь к «пылище», тоже участвовала и иногда, взяв биту двумя руками, как-то особенно длинно и размашисто совершала бросок.
