Мы с бабушкой жили в дальней каморке с окном на яблони. К каморке надо было пройти комнату с русской печкой, тётей Варей и словечком «ворить», которое произносилось у неё будто с двумя ударениями.
В овраге рядом с прудом стоял и наш колодец, крытый домиком. С откидной дверцей и скамеечкой для вёдер. Мы открывали дверцу и орали – у кого громче отдаст. Отдавал гулко и мощно сам сруб, и подголоском – ведро, висящее на гвозде. А внизу, в колыхающемся прямоугольнике, твоё лицо – неузнаваемо тёмное. Однажды смотрел в колодец, и за моим отражением медленно и потусторонне пролетела ласточка.
Глубже сунешь голову – гулкая глубина, запах мокрой цепи, сырая кислинка. На улице жара, а цепь всегда мокрая и ледяная. И прострел под коленки, как представишь, что оборвёшься туда, и будет не выбраться – скользота стен и недосягаемость неба.
Барабан ворота тёмно отполирован ладонями. Под цепью барабан катушечно сужается, худеет до изъеденности, жёлтой махринки. Грохот цепи, нарастающее и свирепое вращение ворота с угловатой ручкой, если отпустить и не придерживать бок ладонью. А если придерживать, то ладонь ещё приноровить надо, чтоб не сжечь. В глубине сруба стынь, сырость – а меж ладонью и барабаном жар, жогово.
С ведром идёт тяжело, скрипит, и рукоять ворота, которую ты еле крутишь двумя руками, норовит выломать руки и вырваться. Выволочешь ведро на изъеденный брус с выемкой под ведёрное донце. И надо попить. Наклонить и удержать ведро, гуляющее на ребре донца, усмирить болтанку и не окатить лицо и шею.
В пруду возле колодца тётя Варя ставила вершу на карасей, и когда тащила домой с бьющимися карасиками, за ней шли, толкаясь, две кошки, мать и дочь, вечно комкасто-пузатые.
В окрестностях царила липа – дерево крайне податливое и годное для работы. Все мы поголовно подпали под свистковую болезнь, и свисток из липы стал моим первым взрослым изделием. Надрезы, съём коричневой шкурки трубкой, чудные вырезы в сливочно-жёлтой древесине. И отладка звука сдвижной трубкой коры.
Потом какой-то дядька из Серпухова заварил арсенальную эпопею, и старшие парни обрушили на нас оружие из липы с богатейшим использованием развилок и суков – для рукояток, рожков и сошек. Выходило великолепно: часть заготовки остругивалась добела, часть оставалась в тёмной коре. Это было оружие Великой Отечественной войны: ППШ, шмайсеры, наганы, маузеры и парабеллумы. Произносилось: «шмастер» и «парабэлла» («давай сюда парабэллу»). Оружие имело натуральную величину и требовало помощи старших парней – добывать увесистые заготовки было нам с Серёжкой не под силу. Помню, Серёжка присобачил к ППШ на гвоздях магазин: огромный и шершавый отпилыш от чурки. С трещиной-долькой.
Эра свистков и арсенальное сумасшествие не отменяли фантики и плевание из дудки бузиной, рогаток и стрельбы яблоками по проезжающему велосипеду – независимо от того, сам ли едешь или сидишь в засаде.
В плевании бузиной было ценно то, что она вездесущая и сорная, эдакая лжерябина с душным запахом – а тут её изобильные и никчёмные ягоды превращались в боекомплект. Плевание бузиной перерастало в гонку за девчонками под Серёжкины захлёбывающиеся крики: «Щиликотка! Щиликотка идёт!»
Рогатки – отдельная история. В деревне было полно ласточек-касаток. Одна всё пела перед окошком на проводе, и бабушка говорила, что в конце песенки она затягивает скрипучий узелок, а я представлял два кончика песенки и ласточкино старательное усилие. В середине лета вывелись молодые ласточата и залепили провода. Как раз в это время мы взялись делать рогатки. Велосипедные камеры, валяющиеся в грязи или постыло торчащие из нутра дороги, вдруг обратились в драгоценность. Потом Серёжка добыл где-то лентовую жёлтую резину. В рогатке мне особенно нравилась своей старинностью и удобством пятка – кожаная прихватка для камня. А потом Серёжка с гордостью принёс подбитую ласточку. Её жалкий и бесформенный вид с тёмным пятнышком крови на сплющенной головке настолько разнился с точёным обликом живой ласточки, что я поник. Но любое оружие должно выстрелить, иначе в чём его смысл?
Я был главным зачинщиком луков. Духа этого я набрался из книг: картины с изображением тучи летящих по дуге стрел и колчаны с торчащими оперёнными хвостовиками. Луки у индейцев. Князь Гвидон, пронзивший стрелой Коршуна, по размерам тянущего на целого орла. И что Гвидон подручно согнул лук из могучего и первозданного дуба, и что «со креста снурок шелковый» пустил на тетиву! Только потом задумался, куда же он дел крестик?!
Луки я гнул из орешника, который рос в лесу в изобилии – с одного корня целым строем тёмно-коричневых стволиков, в наировнейшим из которых я уж видел будущий лук. Стрелу я не щипал из прямослойного полена, как бы следовало, а строгал из побега или тонкого стволика. Зато большое внимание уделял оперению – расщеплял стрелу с торца, вставлял перо и заматывал ниткой.
