Прицеливается, щурится и наконец, повернувшись корпусом, посылает биту. Бита летит, плоско крутясь, и, снизившись, винтом вметается в квадрат со «змеёй», взбивает пыль и, продолжая вращаться, летит по земле, с костяным грохотом сметая рюхи, и тени их тёмно разлетаются в бежевом облаке.
Конечно, были у меня в то лето ещё и свои раннеутренние птичьи дела. Сквозь луки, глиняные танки и городки они шли своим чередом. В поощрение моих птичьих пристрастий и в дополнение к книге Промптова «Птицы в природе» родители подарили мне на день рождения двадцатикратную подзорную трубу. Детски-яркая, сине-зелёная, во всём остальном была она абсолютно взрослая, настоящая, с лилово-зелёным отливом огромной торцевой линзы и солнцезащитной ездящей блендой. С глазной стороны её бутылеобразного тела телескопно выдвигался чёрный стволик с окуляром. Был он крашеный, чёрный и словно не металлический, а какой-то костяной, эбеновый – тёпло породистый.
Труба была мне велика и тяжёла и имела большое увеличение, поэтому уловить без тряски птичку, можно было лишь приложив трубу к дереву. Я выбирал кочку или деревце и, докравшись до упора, пристраивал трубу на сучок или просто прижимал к стволу, или опирал на забор. Потом искал птицу: одним глазом глядел в трубу, а другим, держа птицу на воле, совмещал её с центром круговины в окуляре. Но вот птичка оказывалась в кругу – во всей крупности и чистоте плотнейшего пера. Спинка и крыло объединялись в настолько нежную отливку, что казались сделанными из матового камня, но никак не из пера, легко задираемого ветерком. Птичку надо было узнать по картинке или, запомнив, найти на рисунке в книге. Промптова я, бывало, таскал и с собой, но в резком утреннем солнце страницы казались слепяще белыми, и мне редко удавалось, сдержав разгорячённое дыхание, сосредоточиться и узнать нужную пеночку или коноплянку.
Очень хорошо помню дятлов, зелёного и большого пёстрого, которые казались мне непостижимыми во всём: в пресловуто-шёлковом звуке крыл при подлёте и мгновенном прилипании к стволу. В сиденье с опорой на хвост, будто тот не из пера, а из сосновой щепки. В ожесточённой колотьбе клюва по стволу. В карикатурно-цепком хватковом перепрыгивании по спирали и в вызывающе упрямом, молоточно-бодром поставе тела. И при этом абсолютно неуклюжем и нелепом полёте, состоящем из нырков-провисов, как у бельевой верёвки.
В трубе птица была чуть искажённой, ведёной, и при неплотном примыкании глаза рождались радужные блики, наводки, дивные свечения контура.
Однажды с Серёжкой шарились мы с трубой за огородами. Пьяных в ту пору было мало, но вдруг мы увидели дядю Гошу, который шёл из гостей в Выселки и, споткнувшись в очень пышной пыли, долго вставал и искал кепку. Мы стояли над пучком татарника и издали глядели на него в трубу, наслаждаясь своей безопасностью. Почти до дрожи переживая её и особенно волнуясь, когда он, вставая, поднимал голову и ось его взгляда могла случайно на нас наткнуться. Мы надеялись, что взгляд прошарит по нам, вскользячку, но не тут-то было. По тому, как он вдруг приостановился и даже подзамер, наведя на нас голову, мы поняли, что пропали. С цепкостью хмельного взгляда он буквально всверлился в нас, вздрогнув и приосанившись, и показав кулак, крикнул:
– Э-э-э… Чё уставились?
– Оптические ося отлаживаем! – находчиво кричит Серёжка.
– А ну, валите отсюда, а то устрою вам ося!
Однажды я несколько секунд держал в трубе довольно крупную, с дрозда, птицу, тропически-изумрудную в синеву, с нежно-рыжей спинкой. Райскую эту пичугу, которую почти не успел рассмотреть, я прозвал синей птицей, без всякой связи с образом «синей птицы» из европейской литературы, о котором я и не подозревал.
Моя синяя птица была сама по себе, из русского леса. И я даже отправил в «Юный натуралист» описание с просьбой помочь с определением – почему не справился Промптов, сказать не могу. Какова была моя радость, когда из главного журнала страны мне ответил некий дяденька-орнитолог – с заботой, обстоятельно и как младшему другу по общему делу. Изумрудная птица с райским переливом сине-зелёного пера звалась сизоворонкой.
Странное чувство. Вроде как прячешься взглядом в трубу, в тоннель. Но это шторно узкое продолжение хрусталика, сгусток, ужавший в кристалл расстояние, как в ладони захватит птичку, привяжет, не даст улететь – лишь бы найти деревце, столбик и добежать, и опереть трубу на сучок! Тогда узнаешь имя птицы, а значит, и её заслугу перед пернатой роднёй. Или вину. Её место в птичьей семье. Словно, если я не знаю, как звать эту пичужку с рыжим и смазанным от тряски хвостиком, то что-то расшатается в мире, а если узнаю, то соединится с именем образ, и прозрею ещё на рисочку окуляра.
Но даже если и найдёшь деревце, прильнёшь к трубе, то дальний конец взгляда нет-нет да и будет подрагивать, искать опору.
