И чтоб успокоиться, взяла вдруг топографический тон:
– А Лёнина часть на той стороне, так вот он в бинокль… – начала было тётя Варя и вдруг осеклась, быстро встала и взялась кочерёжкой поправлять поленья. Одно свалилось, взвив искры.
Бабушка с нехорошей шершавинкой в голосе заговорила:
– Андроновна, ну, будет тебе, будет…
Андроновна села и сказала залпом:
– Вот он там сидит, – она решительно и словно нас коря указала в сторону Оки, – и знает, что тут творят они. А они… они… за Паршином-то деревня… – И решилась: – Оне там детями колодец забили! И Лёня в бинокль-то смотрит, а там с горки его отец, – показывает на Серёжку. – Толик мой, на лыжах катится…
Так устроена детская душонка, что сама себя бережёт от потрясений. Серёжка, слушая бабушку, умудрился тыкнуть кошку. Она прижалась ко мне, я, перехихикнувшись с Серёжкой, потрогал ей живот, где, как картофелины, прощупывались котята.
– От так от, – продолжила тётя Варя и ткнула Серёжку: – А ты тут с луком этим… Хоть деда бы постыдился! – рявкнула она так, будто дядя Лёня и теперь с того берега глядел на нас в затёртые окуляры.
Потом встала и пошла к двери, пнув кошек: «Распузатились, как кадушки…»
Тут тихий плач раздался. Бабушка подошла к Оленьке и подняла марлевый прямоугольник: на его внутренней стороне жёлто кровавилась пятнышко. Посреди Олиного лба вспухла круговина с тёмно-красной точкой.
– Ну что ты? Болит?
– Дедушку жалко…
Лучное дело после Серёжкиного выстрела пошло на спад, и в один прекрасный день всё поглотили глиняные армии. Синяя глина отошла – рядом с домом мы нашли обычную рыжую. У каждого были свой сходный набор техники, но я увлекался вертолётами, а Серёжка – самоходными артиллерийскими установками и катюшами. Лепка была самой интересной частью дела, да и гонка вооружений нас взвинчивала и вдохновляла. Применение же армий хромало: от настоящих военных действий мы воздерживались – жалко было работы. Поэтому довольствовались манёврами. Перетащим нашу лепнину на край оврага, наделаем дорог и капониров. Жужжим техникой, возьмём ещё и жука какого-нибудь в кузов посадим, а он удерёт. И после манёвров аккуратно ставим вооружения по родам войск на дощечки и фанерки – и заносим в баню.
Как-то влетел я в баню с аэродромом, полным новейших истребителей, ещё настолько сырых, что у них свисали-загибались хвосты и крылья. Влетел и замер: овца со связанными ногами лежала на боку недвижно и бессильно и замерше косила глазом. Тётя Варя стригла её ножницами – рубленым клювом они напоминали ворона, а круглые ручки походили на глаза.
Тётя Варя въедалась клювом в овечкин бок – меж стриженым розоватым полем и пластом руна. Отваливаемый пласт был плотным, как шкура, и загибался трубой. Стриженое пространство походило на небеса: волнистые облачка грядами и сквозь них рассветная розовинка.
Всё шло хорошо, армии росли и усложнялись, но однажды взьярил меня Серёжка. Бабушка при всем своём аскетизме в чём-то держала меня за маленького и на том строила порядок. Вечером рано загоняла домой, в то время как остальная детвора носилась допоздна, а утром дрыхла до одиннадцати. У нас же перед сном обязательным было чтение, а подъём не позже восьми, по холодку.
Однажды я, подходя к дому, услышал, как Серёжка, стоя на нашей дороге меж домом и баней, каким-то новым девчонкам кричал, захлёбываясь от восторга, что, мол, Мишку-то «бабка» едва не пинкарями спать «загоняет» и как «
Поравнявшись с баней, я вдруг замер… – до сих пор помню тишину того страшного решения и открытия, поразившего меня своим изуверством. И я бросился в баню, где, хватая по очереди занозистые Серёжкины плацдармы, вытаскивал и шарахал их оземь так, что пыль взвивалась. Серёжка мгновенно подбежал и разбил все мои. Расколошматив глиняное достояние, мы сцепились на дороге. Я повалил Серёжку пузом на дорогу и, усевшись верхом, умудрился так поелозить Серёжкой по дороге, что грудь его в расстёгнутой рубахе оказалась до крови расцарапанной о глинистую дорожную корку. Помирились мы моментально, и целую неделю Серёжка с гордостью мне показывал царапины на груди – напоминание о нашей ратной стычке.
Гибель наших глиняных армий, Серёжкина расцарапанная грудь и, главное, история с Оленькиным лобиком сорвали что-то и в бабушке, и она вдруг сказала: «Ну, вот что, индейцы, давайте-ка теперь
Дальше она умудрилась настолько беспрекословно организовать не только нас с Серёжкой, но и весь цвет окрестного мальчуганства, включая грозу нижнего конца по кличке Куцый, что мы схватили ножи, ножовки и топоры и под бабушкиным руководством заготовили липовых стволиков, и началась главная и заключительная наша игра – городки.
