В головах не укладывалось. Кто-то ворчал, что врачи уморили, «пошла-то на своих ногах». Кто-то повторял обычное, деревенское: как говорят про утопшего, которого уже раз спасли из реки, а всё равно «вода позвала», всё равно «не отпустила». И про Верочку говорили: «От судьбы не уйдёшь», «Как написано на роду, так и будет». Бабушка возмущалась и бунтовала: Россия христианская спорила с древле-языческой.
Кроме Серёжки, я особо ни с кем не водился, хотя, когда мы съехали от тёти Вари, подружился я с одним Илюшей. Была семья, тоже дачники. Мальчик, мой ровесник, Илюша, смуглый, с обильными и крупными веснушками и глазами, чёрными до синего отлива. Отец крепко-рослый, тоже смуглый, с угольными глазами и низкой, рано седеющей чёлкой. Он без веснушек, зато Илюшина мама – маленькая, рыжеватая тётя Инна, в веснушках вся, включая обгорелые до красноты плечи. От солнца она не смуглеет, а только немыслимо краснеет по границе рыжих завитушек на шее. Илюшиного отца зовут дядя Века. Вектор Семёнович, физик по профессии. Тётя Варя зовёт его Виктором.
Илюша очень складно и не по возрасту книжно говорит, ещё и с независимой интонацией, эдаким напевчиком. Допустим, я спрашиваю: «Знаешь ли ты Любку, у неё глаза раскосые». Илюша отвечает: «Дэ, приятное лицо», и меня это удивляет и даже поражает, сидит во мне, требует выхода. В разговоре с Серёжкой на его слова про «зэкенскую девку» я вворачиваю это «приятное лицо»… а Серёжка замирает, выпучивает глаза, подпрыгивает и, тыча в меня пальцем, жесточайше просмеивает за двойную эту фальшивость: и слово деланое, и я этого не почуял. И мне стыдно и глупо – а поздно.
Но зато с дядей Векой мы ходим купаться – бабушке нравится его организованность и спортивность, и что я с ним не утопну. Идём на пляж, пересекаем целую полосу коровьих лепёшек, настолько сухих и воздушных, что кажется, лёгкий ветерок – и понесёт их перекати-полем над песками. Шагаю, проваливаюсь в скрипучий песок, чувствую его жар кольцом на щиколотках и щекочущую сухость коровьих корок. Над кудрявыми кустами окских берегов катится позывной «Маяка» из невидимого приёмника. Илюша кидается песком, тётя Инна лежит на полотенце в соломенной шляпе и с листом на носу.
У дяди Веки очень мощные, выпуклые и волосатые икры, он велосипедист, и в Москве у него велосипед «Турист» со «скоростями». Дядя Века – весельчак. На берегу в соснах стоит детский лагерь в палатках. Утром, в обед и вечером к отбою раздаётся горн. Конечно, мы наизусть знаем утреннее:
Дядя Века осуждает безграмотное «хочут» и предлагает своё:
Дядя Века – физик. Начитавшись книги «Голубая бусинка», я всё мечтал стать невидимкой и пытаю дядю Веку. Тот вроде и поддерживает моё желание, но осаживает непоправимо, мол, да, можно стать невидимкой, но, к примеру, с помощью «системы зеркал». У него манера отрезвить и разложить всё по полочкам. Моторную лодку я называю «моторкой», а он проводит целое логическое назидание, что такого слова нет, что бывает моторный катер, а бывает лодка и мотор и что правильнее называть «лодка с мотором».
У Илюши тоже всё волнами. Пришёл я к нему на верхний конец: он сидит с незнакомым мальчишкой и трёт кирпич в формочку, там уже шершаво-красная горка. Увидев меня, он говорит:
– А, привет… Мы теперь в индейцев играем. Это для боевой раскраски племени делаваров. А вот это мой новый друг Вова. Ты мне больше не друг.
Тут друг Вова заиграл вдруг в обычную войну: «Вот, смори, тут такой американец летит на самолёте… уя-я-я-яу-у-у-у…» А сидевшие на лавочке старушки забубнили: «Раньше немцы были, теперь мериканцы».
Потом вдруг Илюша с дядей Векой приходят к нам и приглашают в лес ставить палатку и пить чай с печеньем. Пока идём по полю по дороге, Илюша меня невыносимо смешит стишком:
В лесу мы долго ставим палатку, и дядя Века с Илюшей заговорчески напевают: «Понимаешь, это странно, это странно». Илюша – первую строчку, а дядя Века – вторую: «Но такой уж я законченный чудак». И оба почти «хохотят», и всё время чувствуется нечто их особое, внутрисемейное, куда другие не вхожи и от чего мне неловко. Они очень похожи друг на друга – несмотря на твёрдую полуседую чёлку дяди Веки, рядом с которой глаза и брови кажутся будто мазанными углём. У обоих какое-то густо заросшее длинное темя и мощные икры. Ещё почему-то дядя Века никогда не садится на землю. И не разрешает Илюше: «И мне родители не разрешали».
