Туманы начали завязываться к концу августа. И я хорошо почувствовал крепчающую тягу осени, когда в похолодавшем воздухе особенно отчётливо слышится звук катера, на котором нам уезжать. Раздавался он откуда-то из молочной дали, был прерывистым, и сиплая эта морзяночка казалась мучительно необъяснимой.
В деревне подросли молодые петушки и пели смешно и скрипуче, и бабушка всё хотела, чтобы и я умилился неспелыми, но настоящими их голосами. То один, то другой запоёт, и вот пошла перекличка, а я стою будто в серёдке меж ними и не пойму, много ли их или один петушок туманным огородом перебегает и тревожит меня своим голоском.
К осени молодые дрозды-рябинники в стаи собирались и где-то в поднебесье перекликались, совсем новыми позывками, поднебесными, перелётными. Полетят-полетят и вдруг часто и словно вхолостую замашут крыльями, словно упёршись в невидимый выступ. И рассеянно взмоют ввысь.
И, поддаваясь осенней стайности, на краю оврага стали собираться на спевки деревенские бабы. Начинали резко, без проб, так, что песня вдруг громко и страстно взрывалась. Помню только одну – «Златыя горы». Они её и пели каждый раз. По-фабричному, по-слободски. Режущим выкриком, рыданьем летела она над вечерним оврагом. Никто из дачников на эти спевки не ходил, а бабушку манило туда неудержимо, и она стояла в своей телогрейке с краешку толпы и иногда в такт приоткрывала рот.
А с утра густели туманы, сеясь у лица и задумчиво плывя сквозящей рябью. Однажды с ночи был сильный ветер с дождём, и настало утро – солнечное, сырое и обострённо ясное, с резкими тенями. С колеями, наполненными бледно-коричневыми лужами настолько ровно, что казалось, зеркальный горизонт проступил вдруг в осеннем поле, таинственно прорезая нестройные ухабы дороги.
А мы уже шли по нашей лесной дорожке – лиловой с отливом, что в жару так холодит босые пятки. Теперь на ногах брякали сапоги, и на дорожке валялись оборванные ветви сосен, а в повороте лежал огромный, с картинным изгибом, золотисто-рыжий сук. Бабушка остановилась и, подняв его, прицелилась в небо и сказала: «А ты любишь бурю?»
В эти же дни необыкновенно странно и не ко времени пел в лесу певчий дрозд – таинственно разносились его горловые флейтовые рулады, и то, что самая весенняя птица запела к осени, было особенно необъяснимо.
Настало наконец утро, когда мы шагали по той же лесной дорожке гружёные: бабушка – с двумя узлами, бугристо связанными и перекинутыми через плечо, а я с рюкзачком. Когда вышли к Оке, вся противоположная сторона была в тумане. Мы долго стояли на её берегу, пока издали, со стороны Егнышёвки, не начал завязываться прерывистый гул – даль и туман настолько его поглощали, что он еле пробивался, и особенно непостижимо было само рождение звука. Первый проклёв морзяночки… Наконец катерок подошёл, сердито и сине бурля боковым выхлопом у закопчённого борта. Он мягко врезался носом в берег, матрос бросил трап, и мы поднялись на палубу, вдрызг мокрую от тумана.
Бабушка облегчённо снимает узлы. Какое-то время мы мешкаем, а потом спускаемся в гудящее и полупустое нутро судна, садимся на коричневые автобусные сиденья, смотрим через стекло на приблизившуюся бегущую воду и отдалившуюся округу. Полсантиметра стекла мгновенно делит жизнь на прошлое и грядущее.
