Илюша вдруг перестаёт помогать, и дядя Века говорит: «А Илья сачка давит! Илья, ты сачок?», и я сначала не понимаю словечка и представляю сачок для бабочек.
На обратном пути по полю на проводах сидят коноплянки, Илья спрашивает, почему их не бьёт током, и дядя Века начинает обстоятельно объяснять про разность потенциалов, и Илюша кивает. Я не понимаю ничего, но очень воодушевляюсь дяди-Векиной научностью. В его присутствии я почему-то всегда ощущаю обязанность вести с ним такие разговоры и задавать вопросы. И сам становлюсь необыкновенно пытливым и всё думаю, что же мне такое спросить. И спрашиваю:
– Дядя Века, а почему дети на пап
Дядя Века неожиданно расслабленным голосом отвечает:
– Да, э-э-э, ты очень наблюдательный. Ты, наверное, хочешь сказать, что Серёжа, который рядом с нами купается, похож и на маму, и на папу, да?.. – Интонация дяди Веки мечтательно-расследовательская, будто я помогаю подтвердить его же догадки и мы вместе нащупываем истину.
– Которые все толстые?
– Да, полные… «Толстые» не надо говорить… Но вопрос не в этом… А в том, что и я замечал: когда люди живут вместе, они постепенно становятся похожими друг на друга. Я тебе больше скажу: я знаю их собаку, она такая же, как хозяева, – её даже зовут Шарик.
Мне становится невыносимо скучно, я чувствую, что меня дурят, уводят этим Шариком совсем в другую сторону… Я иду, дёргаю и собираю в ладонь соцветия пижмы, рассматриваю птиц на проводах, а потом снова возвращаюсь к загадочному сходству моих попутчиков и ничего не пойму, и только бормочу про себя: «Понимаешь, это странно, очень странно»…
Были ещё в деревне Любка и Андрей, её отец. Дружной балагуристой парой они образовывали поле, звенящее красотой, породой и опасностью. Андрей мне напоминал Анатоля Курагина или Александра Первого. Чуть продолговатое крупное лицо, нос с горбинкой. А Любке было лет четырнадцать. Невысокая, скуластая, раскосо-синеглазая и со сверкающей улыбкой. По смуглоте густо-красные щёки. На висках позёмочкой нежнейший пушок. Волосы недлинные, по шею – русые с отливом. Голос с хрипотцой. Пахло от неё избой.
У тёти Вари была верандочка со столом. Я шарился за птицами и ввалился с дождя, – мокрые трусы и штаны. У стола по бокам, как львы у ворот усадьбы, сидели Андрей и Любка. Оба сияли, глядя на меня весело и внимательно, будто я видом подтверждал нечто обсуждавшееся перед моим приходом. Предосенний порыв ветра хлестанул дождём по оконцам терраски. Я почти прошёл к двери в горницу, когда Любка сказала: «У тебя фонари на заднице!» Андрей налил в стакан что-то бруснично-красное и добавил: «Ай да Михря!» А тётя Варя спасительно подытожила: «Ничего, на попе высохнут!» И все засмеялись.
Раз лазил на ёлку, где было пустое гнездо. Подломилась ветка, и под коленки как молнией ударило. Я было повис на руках, но, судорожно взяв лесину в замок, заминая и ломая ветки, прижимаясь к ней ближе некуда, сполз до земли.
Тогда же я открыл, что и с землёй можно слиться, и с полем. И вдруг понял партизан: они-то свой лес знают, а французы и немцы – нет! И главное – никому в голову не придёт, что мы тут сидим и за ними смотрим! Вот в чём сила! Прилечь, припасть к земле и замереть… Пробовал спрятаться в пшенице у дороги, когда кто-то проходит, и выдержать, высидеть: казалось, что, поравнявшись со мной, проходящие обязательно посмотрят в мою сторону или, страшно замерев, бросятся и найдут.
Помню свою засидку на высоком берегу Оки возле Рыхтыра, у гнезда кого-то из небольших соколов, кажется, чеглоков. Вывелся молодняк, без конца орущие огромные недоросли. За счёт неряшливой распушённости они казались крупнее родителей. Мать кормила с клюва, а они разевали рты и лезли наперебой.
Но никакое слияние с окрестностью не помогало мне подобраться к перепелу и тем более к коростелю, как бы будоражуще близко ни разрывал он тишину возле ушей. Всегда он умудрялся при моём приближении замолкнуть и утечь меж осоки, чтобы потом с независимой свежестью разразиться новым треском метрах в ста в стороне.
Отрабатывал я засидку в поле, в надежде увидеть переход перепелов. Место я выбрал, чтоб быть защищённым с дороги, если кто-то вдруг захочет зайти в пшеницу: меж полем и дорогой пролегала пологая канава с нежной «грязькой». Она уже взялась трещинками и образовала прекрасную такырообразную сетку многоугольников, напоминавшую мне черепаший панцирь. В некоторых местах по ней шла лёгкая зеленца.
