Смерть живой коровы, которая поила нас молоком и умиротворённо мычала, подходя к дому, совсем по-другому открыла эту иголку. Пиявочную её силу, с какой та старается проткнуть сосуд и устремиться внутрь тела, и полная непонятность: не то она сама рвётся туда упрямо и одушевлённо, не то изнутри ей помогают – и стоит ей хоть немного войти в копыто, ногу, палец, её мгновенно затянет и отправит до сердца.
Перед отъездом родителей была посиделка у костра, которую по нашей просьбе устроили на той стороне речушки, на нашей с Васькой площадке, возле ёлок с корольками. Густой лес рос на высоком берегу, и среди еловой чащи был кусочек с несколькими берёзами. Там взрослые и развели костёр посреди прошлогодних листьев, и мы сидели вокруг него на брёвнышках и пекли картошку в углях.
Догорал костёр в той поре, когда угли ещё пылают жаром, а сверху чернеют непрогоревшие стволики с утолщениями на сучках. Вокруг было много жухлых берёзовых листьев, и дядя Андрей сгрёб их в костер. Прикрытый костёр приглох, а потом пласт листвы тягуче задымил с краёв. Потянулись молочные ленты, необыкновенно плотные, скульптурные, в цементную зелень. Медленно изогнувшись и сединой напоминая осенний туман, дым поднялся вверх и окутал еловые кроны, объёмно, просторно и отстранённо. Листва в костре потрескивала и съёживалась, а потом взялась из-под низу красными оконцами и вспыхнула. Дядя Андрей невозможно наморщился и сказал: «Так ведь всё сгорит».
Наутро собирались, толклись на лужайке у лавочки. Какое-то случилось прощальное скопление, где собрались хозяйка, хозяин, ребятишки. Обе бабушки, будто сблизившиеся временно и объединившиеся прощанием. Родители уже городские, собранные, нацеленные на город и дорожно пахнущие синтетическими сумками. И тут замаячил на деревенской улице Колюня. Он приблизился и уже должен был пройти мимо, как вдруг поравнявшись с нашей лужайкой, замер и повернул к нам. Ребятня прыснула – и от страха, и комичности одновременно. Колюня подошёл, остукивая перед собой палкой, бухнулся на лавочку и сидел как ни в чём не бывало, нервно ошаривая лавочку изнутри. Вдруг рука его замерла, сделала несколько прихватов и вернулась на свет с бабушкиной иголкой.
«Ну вот, мама, что я говорил!» – сказал дядя Андрей и обнял посветлевшую бабушку. Бабушка сказала, что воткнула «машинально». А тёща из Казани съязвила: «А ещё говорите, что несуеверная». Это было поддых – бабушка не любила суеверия.
Тёща докоряла бабушку постоянно, а бабушка в таком ключе не жила, отвечать не умела и другим не советовала, называя «вставанием на одну доску».
Однажды мы повздорили с Сенькой, и я пхнул его кулаком в пузо. Сенька показательно заорал, прибежала его бабушка и, широкая, встала меж нами, героически надвинувшись. Меня же возмутила показательность Сенькиного воя и бессовестное преувеличение силы моего тычка. Какова же была досада, когда я услышал, как о моём преступлении тёща уже рассказывает хозяйке на дворе. С капитальной расстановочкой и возмущением: «И он – с такой силой – у-да-рил его в жи-вот!» Получалось, я дохлый, и даже «всей моей силы» не хватило свалить Сеньку.
Наутро бабушка собрала вещи, и мы ушли в другую деревню верстах в восьми. Я вёл велосипед, навьюченный двумя узлами наперевес. А бабушка бодро и привычно шагала рядом со своим узлом на плече. На новом месте прожили недолго – близился сентябрь. По возвращении в Москву мы навсегда покинули Щипок и переехали, соединившись с родителями, на окраину города, в строящийся район, в новый девятиэтажный дом, где у нас с бабушкой была своя комната и где бабушка прожила до конца своих дней.
Следующее лето было в нашей с бабушкой истории не менее нескладным, чем предыдущее и оставило наибольшее ощущение мытарств и нашего с бабушкой сбоя. Всё дальше и безвозвратней уходило всё детское, очарованно-цветное, дивящее – и сменялось подростковым, серо-стальным, как новый район, куда мы переехали и где главная улица была печатно выложена бетонными шестигранниками. Гранёно стеклилась новая высотная гостиница, серели новые многоэтажки, и сами события словно взрослели, обретая биографическую трезвинку.
Началось лето с разведочной поездки в Юхнов, городок с грозной военной историей, где мы провели несколько дней, показавшихся долгими и томительно трудными, и где бабушка не то пытала нас на возможность житья в городке, не то готовилась к новому походу по деревням. Уж не знаю, как списалась она с некоей Анастасией Ивановной Плехановой, жившей в одноэтажном домишке с сыном, взрослым уже парнем лет семнадцати. У него были боксёрские перчатки, и он учил меня биться, а в виде передышки показывал выкопанные в окрестностях военные предметы – пулемётные ленты и патроны.
Генерал Ефремов, бывший родом из Тарусы, попал здесь в окружение и, раненый, отказался от самолёта, который за ним отправлял Сталин. При прорыве из окружения, будучи тяжко ранен, он застрелился, чтоб не сдаться в плен.
