«Я подружился с Васькой Макаровым в деревне. Он типичный (зачёркнуто учительницей) по месту рождения городской, а по убеждениям деревенский, как и я. Я дружил со многими ребятами, но он был (почему был? – учительница) самый подходящий. Например, мы с ним презираем городских „дачников“, которые не понимают Леса. Они ходят только с родителями. Они нарушают гармонию Природы: рвут бессмысленно цветы, а через пять минут выбрасывают. Они ходят по лесу и орут во весь голос, и так далее. Сейчас Васька учится в пятом классе. Он такого же роста, как и я, крепкий. У него высокий прямой лоб, светлые каштановые волосы. Карие глаза. Он всё умеет хорошо делать: ловить рыбу, лазать по деревьям, ездить на велосипеде. Он не любит нежностей.
Теперь о товариществе. Несколько дней подряд я плохо себя чувствовал. Я, конечно, об этом никому не говорил. И получилось так, что в один очень жаркий день в соседнюю деревню привезли хлеб. И меня послали за ним на велосипеде с рюкзаком. Васька тоже поехал.
В магазине было страшно душно, и стояла огромная очередь. Я почти всё время сидел около магазина на траве. Васька один простоял всю очередь и взял за меня хлеб. Мы взвалили на себя всю тяжесть шести буханок и, обливаясь потом, поехали по пыльной дороге. Васька всё время подбадривал меня. Он хотел даже переложить часть моего хлеба в свой рюкзак. Наконец я выдохся, и мы прилегли в роще. Когда я добрался до дому, оказалось, что у меня температура 39. Васька мне очень помог. У нас были тайны, но раз они тайны, я не буду здесь писать. Он, как и я, интересуется животными, и мы с ним целыми днями наблюдали за птицами.
Я считаю, что он очень хороший парень, и собираюсь писать ему письмо».
<p>Иголка</p>В середине лета приехала проведать нас целая экспедиция родителей: Сенькины и мои. Помню хорошо запах, который они привезли из города: смесь черешни и чего-то современно-химического, исходящего от перегретых на солнце сумок. Помню загорелых после юга родителей и дядю Андрея с тётей Ирой, почему-то беспомощно белых.
В том, что дядя Андрей звал бабушку «мамой», для меня было что-то сотрясающее. Какое-то сокращение расстояний, насильное искривление мироустройства.
Утром по приезду мои родители с тётей Ирой ушли на речку, а мы с бабушкой сидели на лавочке. Долго спавший дядя Андрей вышел с тем видом, какой бывает у недавно приехавшего на новом нравящемся месте. Не торопясь, он сошёл с крыльца, рассеянно-благожелательно оглядывая округу. На нём была рубаха – крупная синяя клетка по белому полю. И настолько добротная, что пуговицы по сравнению с толстой тканью казались скорлупчато тонкими и ненадёжными. Одна была треснута пополам. Дядя Андрей потянулся, и она с щелчком отлетела от рукава.
– Давай пришью, снимай рубаху, – сказала бабушка.
– А так нельзя пришить? – спросил я, чтоб хоть как-то проявить себя при дяде, которого и боялся, и старался, чтоб заметил.
– Да сниму-сниму… Мама, ты же не хочешь мне память зашить… – сказал дядя Андрей, растягивая «а» в слове «память» и чуть улыбаясь ранними морщинками у глаз, так что непонятно было, верит ли он в примету или её вышучивает.
А меня снова ошеломило слово «мама», применённое к бабушке.
Бабушка сходила за иголкой и ниткой. Сидим. Дядя Андрей – с широким торсом, крепкий. Бабушка – в очках, с рубахой на коленях. Зубами она откусила нитку и, глядя на меня исподлобья поверх очков, протянула иголку:
– Мишка, вдень.
