В Юхнове мы будто ждали чего-то… Что вот-вот сойдутся молодые летние звёзды и под ними окончательно выстоится и вызреет неведомая деревенька на берегу Угры, где мы заживём с бабушкой по нашим старинным правилам, лесным, полевым, речным. А пока… тянулась проволочка, скрипучая, как раскладушка на терраске, где попавший мне в руки американский детектив я читал, убивая время и скрывая от бабушки то, что творится в холодной и плотской этой книжонке. И чувствуя, как она разобщает нас, и бабушка с этим мирится – с бессильной почти покорностью.
Ходили мы с бабушкой на картину про революционера Камо, обладавшего нечеловеческим мужеством. Когда в Берлине его арестовала полиция, он притворился сумасшедшим, не чувствующим боли, и на допросах с пытками сохранял полное хладнокровье: его выдали лишь расширяющиеся зрачки.
Тяжко и неловко было смотреть такое вместе, и я переживал за бабушку больше, чем за Камо, и думал, что она, зная точно, о чём картина, вряд ли бы меня повела.
Наконец мы отправились в поход на пухлом пазике с круглым, мурлыкающим звуком мотора. Тряско потянулись, поплыли среднерусские пейзажи, давая ощущение бескрайнести средней полосы России и одновременно какого-то единого её устройства. Всё те же неразрывные пары – город на речке – Таруса и Ока, Козельск и Жиздра… А вот теперь Юхнов и Угра в той же связке… И вроде бы расширяю границы, а потеря: уходит чувство обжитых мест, их единственности, по сравнению с которой всё последующее бледнее, необязательнее.
Выходим в посёлочке перед Угрой, которую я всё пытаюсь назвать Жиздрой. Вроде и солнышко. А магазинчик кажется убогим, пыльным по сравнению с оптинским. И грузовичок ГАЗ-51 потрёпанней. А тут ещё и мужичок на пассажирском месте с шиком выкидывает пустую бутылку от водки, и бабушка возмущается. «Ведь ещё поедут теперь!»
Идём через мост и, по нашему обычаю, останавливаемся и смотрим на воду. Шевелятся, змеятся на течении русалочьи болотно-зелёные волосы, в окнах меж ними стойким рядком подрагивают рыбки. Длинные, стройные, прекрасные, они лишь травят душу – слишком тяготит этот поиск ушедшего, нерешённость жилья и то, что с каждым днём, часом лето уходит, уходит, уходит.
Долго идём полевым просёлком, и вот сухая деревенька стоит на длинном взгорке по-над речкой. Бабушка стучится в избы и спрашивает: «У вас комнатка не сдаётся?» Спрашивает вынужденно одинаковым голосом, и мне жалко бабушку и больно оттого, что она будто извиняется… Подходим к избёнке, голубая терраска, краска пересохлая… Худенькая старушка открывает дверь. Она хорошо и умно говорит, добрая и чуть недоверчивая… Нам всё нравится, и уже обсудился какой-то «задаток», который бабушка оставляет, потому что это была разведка и нам надо в Москву за вещами.
Ещё у меня сильно болит зуб, и мы едем в Москву, таскаемся по жаре в поликлинику, какую-то несуразно далёкую. У бормашины заедает педаль, и врачиха с досадой цокает языком. Меняет буры, и ставит особенно крупнозубый, от которого щекотно и тошнотворно сотрясает голову, и кажется, её выедают изнутри. Врачиха рассказывает другой врачихе, как лечила ребёнка, а тот перед приёмом так натрескался красной рыбы, что она «чуть не задохлась». И кладёт мышьяк, который мне представляется какой-то серой мышиной отравой. Через несколько дней его вынимать, а мне охота в сухую деревеньку, где якорьком оставлен наш задаток, который нас обязательно притянет обратно…
Едем вытаскивать мышьяк. Бабушка пытается меня развеселить нашим, звериным: мол, «мышь» и «як», а вместе «мышьяк». Вокруг духота, огромный город, где я впервые летом. Холодок метро и застоялый запах шпальной пропитки. И ветер от поезда, что унёсся в тоннель.
Но наконец зуб починен.
И вдруг бабушка внезапно изменяет своей любви к лесным речкам и хочет везти меня на море – в Литву в Палангу. Почему? Бабушка же не курортная, не морская. На Чёрном море была раз в жизни, в детстве, до революции. И как же сухая деревенька, от которой меня как тетивой оттягивает? Не иначе чтобы с большей силой вернуть на берег Угры…
Едем. В Вильнюсе надо пересесть в другой поезд, который нескоро. Бабушка остаётся на вокзале, а я иду исследовать город, искать его старинное ядро, которое, как мне кажется, хорошо чувствую. Всё жду, когда же начнутся узкие улочки в брусчатке и городьба домишек с островерхими черепичными крышами. Люблю местное, географическое, а может, и попросту по-чистоплюйски ищу что-то приглядное, сразу отличая ухоженное и породистое от грязного и расхристанного.
