Надо сказать, что птицами я интересовался уже серьёзно. Бабушка определила меня в биологический кружок в самом центре Москвы при Зоомузее. Отдала по совету кинешемской подруги – туда ходил сын её знакомых. Занимались по четвергам, а на выходные ездили на «выезды» под тот самый знакомый с детства Солнечногорск, подтверждая моё любимое правило притяжения места. Хорошо было ощущать себя полевиком в телогрейке, с биноклем и полевой сумкой, бродить по лесам и полям, видя, как с каждым разом глубже уходит под снег жнивьё, наблюдать от выходных к выходным перемены пейзажа, аскетический и трудный его переход к зиме… А костёр да звёзды? Эх…
В кружке получил я задание по изучению птиц на лето и, относясь к своим изысканиям со всем упорством, рьяно бродил по лесам с биноклем.
Ближе к осени с новой силой ощутил я предполётное гуртование пернатых. Туманные утра с позывками куличиной братии, блестящий бережник в крестиках следов. И старица, особенно богатая на куличьё. Полоска грязи меж ивняками и водой. И русла, то засыхающие, трескающиеся многоугольниками, то влажные, пузырящиеся крошечными порами, над которыми вечно вьётся особая мелкая мошка.
Сама же старица была полноводной, и ещё в разгар лета мужики позвали нас с бабушкой пройти по ней с бреднем. Мужиков было трое. Мы тащили сам бредень, а мужики загоняли рыбу. Бабушка в сарафане, зайдя в воду, зажала сарафан меж колен, чтобы он не вздулся пузырём. Потом взялась за жердину. Я тоже тащил свою жердину, быстро привыкнув к тёплой воде и чувствуя через палку вес бредня, идущего трудно и пружинисто. Брели мы медленно и как-то неотвратимо, и так же медленно подступала вода к груди, шее. Мерность была всеобъемлющая, и при всём рыбацком желании добыть рыбы я умудрился на несколько секунд забыться и впасть в хорошо мне известное состояние: когда переживание момента усугубляется неимоверно и ты оказываешься словно в некоем вневременном ядре. И ядро это по края наполнено своей единственной правдой, в случае с бреднем выражаемой так: мы с бабушкой всегда тут идём.
Поймали мы только одну щуку, и мужики отдали её нам.
Разделывали мы её с бабушкой на берегу Юхоти. Вечерело, и день стоял погожий с любимой бабушкиной толчеёй мошки – когда стоит облачком и на просвет золотится. Сначала бабушка точила нож о брусок своим фехтующим движением – то одну сторону, то другую. Потом вместе чистили, и появлялось чищеное поле с серой рябью, как на ножке подосиновика. Разрезали на звенья, и когда косое солнце осветило срез, он неожиданно и дивно перелился розовым перламутром. Этим светом и нас с бабушкой озарило – поровну лёг этот свет, который мы с бабушкой пережили уже на равных. Как и сам бредень…
Ещё была деревня Дор, и мы с бабушкой шли по лесной дороге вслед за двумя пожилыми женщинами, приехавшими на катерке. Одна была очень рослая, в чёрной кофте и юбке, крупно облегающей стан. Привычно-дорожной походкой и одеянием она напоминала странницу или монашку, если бы не нарочито грубоватая повадка, низкий голос и манера быть в центре внимания. Она всех звала на «ты», запросто заговаривала с чужими, и что-то необыкновенно знакомое было в старинном и требовательном её командирстве.
Прощальный же катерок подошёл хорошо мне знакомым туманным утром. Стояла на берегу дачница из Москвы – с рюкзачком, полная, с короткой седоватой причёской и похожая лицом на ёжика. Поёживается в курточке, а командир-баба и тут взялась царить и громогласно цепляется: «Что мешок не снимашь? Не укра́дут поди…» А дачница с тихой улыбкой отвечала о рюкзачке за плечами: «Я греюсь». Подходит катерок, и мы наконец садимся и едем, но не в трюме, а на палубе, и на полдороги к Мышкину возле большой деревни перед нами оказывается «казаночка», полная народу. За румпелем парнишка, у которого заглох «ветерок», и он его судорожно дёргает, а мы приближаемся, надвигаемся, и я хорошо ощущаю неотвратимую силу этого надвижения… Вот уже в нескольких метрах побелевшее лицо паренька и его полные страха глаза – он уже не дёргает, а беспомощно стоит с заводилкой в руке, всей фигурой отшатнувшись от надвигающейся громады. И все, кто в лодке, три или четыре женщины – тоже замерли, отшатнулись, отклонились от нас, как от порыва ветра. В это время капитан уже включил реверс, и катер, задрожав, остановился в метре от лодки.
Наша командирша кричит: «А чё весла не брал, моторист? Тя заводилкой по …опе!» И все смеются.
Потом ждали парохода в Мышкине, шли в гору мимо каменного дома, и нёсся из репродуктора заливистый мужской голос: «Синий-синий иней…» И предельно загорелая девчонка в шапочке соломенно-белых волос и с треугольным личиком стояла, повиснув на деревянном косяке магазина, и смотрела на меня синими глазами.
