— Справедливо квалифицировав мышление, как процесс осознания объективной реальности, соглядатаи пришли к заключению, что избавят стройбанов от лишних хлопот, передоверив эти функции себе. То есть, при посредстве послушных стенгазет будут рисовать такую реальность, которую сочтут нужной, а стройбанам останется лишь усвоить выжимки, заучив главные тезисы наизусть. Как говорится, все гениальное — просто. Не спорю, недурно было придумано, снабдить стройбанов стандартным набором идеологических клише, чтобы служили на все случаи жизни, в качестве четких, аргументированных ответов на любой, самый каверзный вопрос, включая даже провокационные из Пентхауса. Снабженный таким мыслемеханизмом стройбан мог спокойно трудиться на стройке, не опасаясь, что его застанут врасплох. Например, когда его спрашивали, отчего это у вас в Красноблоке такая спертая атмосфера, уж не Застой ли, часом, начался, он без запинки чеканил: повышенное содержание диоксида углерода стимулирует фотосинтез, что есть залог высоких урожаев в Мичуринских теплицах, которые служат житницей Красноблока. И отворачивался, давая понять: разговор окончен. Или, в идеале, переводил мяч на половину противника, напомнив провокатору об мрачной участи безработных, обреченных господствующими эксплуататорскими классами Пентхауса на вечные муки от голода и хронической гипоксии. Способного дать столь суровую отповедь стройбана при Застое награждали почетным красным флажком, его полагалось крепить к табельной кирке, но, даже с ним он не превращался в хорошего работника, способного хоть что-то сделать не криво. И этого нельзя было исправить ни одним методом из арсенала соглядатаев. Ничто не помогало, представь себе. Ни отправка в профилакторий к спецдантистам, на оздоровительную рассверловку зубов, ни другие административные меры точечного характера. А, повторяю, гнать отказников в Заколоченную Лоджию, как водилось при Отце и Учителе, было нельзя из имиджевых опасений. Прогрессивная общественность Западного крыла немедленно била в набат, обвиняя соглядатаев в том, что пользуются гражданскими правами стройбанов вместо дефицитной туалетной бумаги. Гневные ответные коллективные письма стройбанов, уверявших, что с правами — порядок, они здесь никому не надо, не воспринимались в Западном крыле всерьез. Пугать западников ужасами Ядреной зимы побоялись. Как-никак, члены Геронтобюро, перепуганные стратегическими инициативами Рональда Альцгеймера, вступили в бескомпромиссную борьбу за Разрядку Межэтажной напряженности. Им, кровь из носу, хотелось доказать всему Дому, что Альцгеймер возводит на Красноблок напраслину, никакой мы не Отсек Зла, а вполне презентабельные жильцы. Считалось, если прогрессивная общественность поверит, то не позволит Альцгеймеру раздавить нас переборками, как он обещал. А тут, как на зло, западники пронюхали про наших спецдантистов в галифе с голубыми лампасами. Им задрали белые халаты, убедились, что так и есть, и с позором вытурили из Межэтажной ассоциации стоматологов коленом под зад. В довершение всех бед, Западное крыло объявило эмбарго на поставки метана из Заколоченной лоджии, а он был нашим единственным востребованным экспортным товаром, все прочее вызывало у западников смех. Принимая в учет очередную засуху в Мичуринских теплицах, положение сразу же стало отчаянным.
— Похоже, мы в тисках обстоятельств, товарищи гипертоники, гм, — еле шевеля пухлыми губами, констатировал тогдашний генеральный секретарь Геронтобюро на внеочередном пленуме, экстренно созванном в палате для престарелых жильцов. Коллегиальное руководство обосновалось там ради маскировки. В случае внезапного нападения пожарных Гуантанамамы это было самое безопасное местечко в Красноблоке. Там-то членов Геронтобюро никто не додумался бы искать…
— Правильно я говорю или нет, маразматики мои дорогие? — справился генсек и надсадно закашлялся, рискуя справить нужду в памперс. Из-за конспирации ему приходилось строить из себя выжившего из ума старикана, изнемогающего от целого букета неизлечимых болячек, внешним проявлением которых считался гипертрихоз, то есть, избыточные волосяные покровы на лице. Тяжелые накладные брови, в три пальца толщиной, клеившиеся опытными гримерами перед выходом на люди, чтобы никто не усомнился в диагнозе, приносили генсеку неисчислимые страдания.
— Правильно или нет, спрашиваю, гм? — повторил он с нажимом, делая знак коллегам включить слуховые аппараты
