Еще с минуту мы не произносили ни слова, глядя друг на друга. Меня колотило мелкой дрожью, которая, как я по крайней мере надеялась, внешне пока не проявлялась никак. Во рту у меня пересохло, и сердце начало отстукивать уже ненормальный, слишком беспокойный ритм.
- О чем ты?.. – все же пробормотала я, хотя это уже было совсем лишним. Мы понимали друг друга.
- Ты сама знаешь, Ксения.
Помотав головой от отчаяния, с нервным смешком я закрыла глаза и, с величайшим трудом сдерживая бурные эмоции, воскликнула, отворачиваясь в сторону:
- Ой, все!.. Ну хватит! – в груди все сжалось от внезапного спазма, дыхание на мгновение перехватило, и я опасалась, как бы на глазах не выступили слезы. – Да, мы встречаемся! И что теперь? Лечить меня будете? Или сразу на костер?..
Папа неожиданно мягко взял меня за руку и снова повернул к себе.
- Ксюш, успокойся, – произнес он без какой-либо строгости или резкости, наоборот, почти ласково. – Не выходи из себя.
Я в отчаянии и со стыдом посмотрела ему в глаза. Наверное мои щеки и уши горели уже совсем неистово. По крайней мере я ощущала это.
- Мама тоже знает? – спросила я, из последних сил сдерживая слезы.
- Нет, – он покачал головой. – Да и не за чем ей знать. Нехорошо она себя чувствует в последнее время.
- Не говори ей ничего, пожалуйста, – сказала я дрогнувшим голосом.
- Я не скажу, успокойся.
Отец прижал меня к своей груди, и я, чувствуя, что все-таки слезы навернулись на глаза, обняла его покрепче.
- Ты презираешь меня, да?.. – проговорила я, немного восстановив дыхание.
- Нет, никто тебя не презирает, – ответил папа. – Это твоя жизнь, Ксения, и только ты выбираешь курс, по которому полетишь. Я лишь хочу напомнить тебе, что мы все-таки не чужие тебе люди.
- Мне не нужно об этом напоминать! – отстранившись, я с негодованием поглядела на него. – Зачем ты так говоришь?
- Успокойся, – повторил он, снова беря меня за руку. – Я не стану тебя упрекать ни в чем или читать каких-то нравоучений. Ты уже взрослая. Но возможно когда-нибудь ты сможешь хотя бы объяснить свое решение?
Набрав в легкие побольше воздуха, я прикрыла на мгновение глаза, а затем выдохнула и огромным усилием воли придала своему голосу некоторую уверенность:
- Да… Наверное. Только ты и сам понимаешь, что я не смогу говорить об этом спокойно. Да и стоит ли говорить? Так получилось, пап. У меня и самой не слишком-то много разумных объяснений этому.
- Захочешь поговорить – поговорим, – произнес он, сжав мое запястье. – Просто помни об этом, Ксюша. Пока мы рядом, ты можешь довериться нам. В этом не будет ничего дурного.
- Спасибо… – отозвалась я с жалкой и виноватой улыбкой, чувствуя, что готова расплакаться прямо здесь и сейчас. – Я люблю вас с мамой очень… Простите меня, если что не так! Меньше всего мне хочется вас расстраивать, и потому и не могу говорить о том, что происходит…
Отец посмотрел куда-то поверх моей головы и произнес:
- Я надеюсь, что все будет хорошо, Ксюш. А теперь возьми себя в руки и успокойся. Мама идет сюда.
Испуганно заморгав, я быстро спросила:
- Что у меня на лице? Потекло все?.. Черт, где хоть какое-нибудь зеркало?..
- Да все нормально. Не нервничай только.
- Ага… – пробормотала я укоризненно. – Тебе, наверное, легко это сказать!
Мама подошла через минуту, и я приложила все усилия для того, чтобы выглядеть как можно более естественно, ну и чтобы голос не выдавал моего волнения.
- Ну как? – спросила я, с улыбкой передавая маме ее сумку.
- Теперь, кажется, действительно все, – она тоже улыбнулась мне в ответ. – Спасибо, Ксюш. – Ну так что? – этот вопрос был уже обращен к папе.
- Пока ждем, – ответил тот, и еще раз поглядел на табло. – Пойдемте потихоньку наверх.
Мы встали на эскалатор, и он поднял нас на второй этаж. И в тот момент, когда мы подходили к зоне паспортного контроля, раздался сигнал изменения электронного табло.
- Похоже, для кого-то ожидание закончилось, – сказала я, наблюдая за отметками нескольких рейсов, готовившихся к вылету.
- Ну значит и нашу посадку скоро объявят, – произнес папа. – Пора прощаться, Ксюш. Поезжай, времени уже много.
Я на всякий случай поглядела ему в глаза, пытаясь понять много ли было двусмысленности в сказанном. Но никакого особого подтекста по его взгляду я не нашла. Разве что взгляд был слегка погрустневшим.
- Ладно, поеду… – проговорила я немного рассеянно и повернулась к маме. – Напишите тогда сообщение, как приземлитесь, хорошо?
Она кивнула, обняла меня и поцеловала в щеку:
- Конечно, Ксюшенька, спасибо тебе. Поезжай осторожно, пожалуйста.
- Да, конечно же… Обещаю.
Затем я еще раз обняла отца и почувствовала, как он сжал мое плечо.
- Да уж, ты поаккуратнее. Береги себя, Ксения, – добавил он, и вот в этих словах я уже почувствовала нечто большее, чем просто напутствие в дорогу.
Чуть отступив назад, я поглядела на них обоих, улыбнулась и помахала на прощание рукой.
- Приятного вам полета и хорошего отдыха, – сказала я, готовясь уходить, но что-то будто удерживало меня на месте. Словно недосказанность какая-то неловкая! Я не могла понять, что именно.
- Спасибо, Ксюш, – сказал папа. – Созвонимся.
