Перед Хильди на блюдечке лежало пирожное. Анна следила за тем, как Хильди поднесла кусочек ко рту.
– Ты сегодня пойдешь в больницу?
– Ненадолго.
Анна испугалась, что Хильди захочет отправиться с ней, но та только кивнула:
– Хорошо. Допей чай. Может, хочешь пирожное? Нет? Ты уверена? А я постараюсь не трещать как сорока – так Эрвин всегда про меня говорит. А потом, когда тебе станет лучше, посажу тебя в такси. Годится?
Анна благодарно кивнула.
В окне за спиной Хильди виднелся тротуар Königsallee – Королевской аллеи. Анна с Максом каждый день ходили этой дорогой в школу. Забавно, размышляла Анна, кажется, эти события должны были оставить след. Ведь они провели здесь столько времени. Вдвоем с Максом… с мамой и папой… с Хеймпи…
Подошла официантка. Хильди налила себе чаю.
– Ах да, еще порцию, пожалуйста, – сказала она по-немецки, и ей принесли еще кусочек пирога, на этот раз яблочного.
Хильди принялась за еду.
– Я видела твою маму всего две недели назад, – сказала она. – Она показывала мне фотографии, сделанные в летнем отпуске…
… И вдруг они на море – Анна еще совсем маленькая, мама склоняется над ней, улыбаясь. Ее лицо такое большое, а за ним – летнее небо.
– Мама, мамочка! – верещит Анна.
Между пальцев ног у Анны песок, и все тельце, к которому прилипает шерстяной купальник, тоже в песке, а мама поднимает ее в воздух.
– Выше, мамочка, выше!
Анна взлетает вверх. Море – как высокая стена у края пляжа, а мамино лицо, когда мама подбрасывает Анну, вдруг оказывается внизу…
– Она всегда так всему радуется! – говорит Хильди.
– Да, – соглашается Анна.
У нее перед глазами еще стоит мамин образ: голубые глаза сияют, мама смеется, а за ее спиной сверкает полоска пляжа. «Как виде́ние», – подумала Анна. А потом все исчезло: напротив сидела встревоженная Хильди.
– Не хочу, чтобы мама умирала, – совсем по-детски проговорила Анна, как будто Хильди могла это предотвратить.
– Конечно! – Хильди налила в чашку чай и размешала сахар. – Ну-ка, выпей!
Анна выпила.
– Думаю, твоя мама не умрет, – сказала Хильди. – Как бы там ни было, но сейчас ей есть ради чего жить.
– Вы так считаете? – Сладкий горячий чай согрел Анну, и она почувствовала себя лучше.
– Безусловно. У нее двое замечательных детей, уже есть внук, и, возможно, будут еще. У нее есть работа, квартира, друзья.
Анна кивнула:
– Но… это только теперь! А в течение многих лет было плохо.
– Послушай, – сказала Хильди, взглянув на Анну поверх чашки, – мой Эрвин работал в Нюрнберге. Я знаю, что сталось с евреями, которые не уехали из Германии. Вот кому действительно было плохо!
Анна взглянула на Хильди с удивлением, и та добавила:
– Закончишь пить чай – и иди в больницу. Я надеюсь, все не так уж страшно с твоей мамой… с ее пневмонией. Если она тебя слышит, скажи, что ей пора выздоравливать.
– Ладно! – Впервые за эти дни Анна рассмеялась: у Хильди все получалось так просто!
– Вот и славно. – Хильди подобрала последние крошки с тарелки. – Люди… – произнесла она, видимо, не имея в виду кого-то конкретного, – люди не должны так легко сдаваться.
В больнице Анну встретила та же медсестра, что и утром.
– Ваша мама сейчас поспокойнее, – сказала она по-немецки и повела Анну знакомыми лестницами и коридорами.
Анну так захватило воспоминание о пляже, что она даже удивилась, увидев, что мама уже не молода и ее волосы поседели. Мама тихо лежала под покрывалом и дышала почти нормально, как будто спала. Только иногда ее голова металась по подушке, а непривязанная рука дергалась.
Анна присела на край кровати и взглянула на маму. «Ей пятьдесят шесть», – сказала она себе. Мамины глаза были плотно закрыты. Между бровей пролегли две сердитые морщинки, еще две спускались вниз от уголков рта. Подбородок утратил былую твердость и теперь был скорее бесформенным, чем округлым. Волосы разметались по подушке. Но маленький курносый носик, вопреки возрасту казавшийся детским, излучал надежду.
«В детстве и у меня был такой носик», – вспомнила Анна. Ей говорили, что у нее точь-в-точь мамин нос. Однако в подростковом возрасте нос Анны хотя и не превратился, по выражению мамы, в типично еврейский, но стал обычным, прямым. Из-за этого Анне казалось, что она сейчас старше мамы. Ее нос выглядел более солидно, по-взрослому – нос человека, обладающего чувством реальности. А человек с носом как у мамы, казалось Анне, нуждается в опеке.
Мама повернулась. Ее голова чуть оторвалась от подушки и снова откинулась назад; закрытые глаза теперь были обращены к Анне.
– Мама… – проговорила Анна. – Здравствуй, мама…
У мамы изо рта вырвался слабый звук, и Анне на мгновение показалось, что это реакция на ее слова. Но мама тут же отвернула голову, и стало понятно: Анна ошиблась.
Она дотронулась до обнаженного маминого плеча. Мама, видимо, это почувствовала и слегка отодвинулась.
– Мама… – снова позвала Анна.
Мама лежала неподвижная и безответная.
Анна хотела снова ее позвать, но тут глубоко внутри у мамы зародилось что-то похожее на звук. Звук этот медленно-медленно поднимался на поверхность из маминой груди к горлу и наконец резко и глухо вырвался наружу из приоткрытых губ.
