Просыпаться утром и хотелось, и не хотелось — в сонной голове крутилась мысль, что теперь должно быть испытание, какой-то незнакомый тоненький голосочек советовал отказаться, отстраниться, просто уйти, не настаивать. Зачем ей этот сид сдался? Кругом парни на нее заглядываться будут, где она захочет оказаться, там и будут; и детей с человеком растить авось попроще, и на болоте задерживаться необходимость отпадет… А за границами этого медвежьего угла сплошной праздник будто: столица промелькнула, а в ней как если бы сама Олёна, по улице идет гордо, голову несет высоко, возле — супружник, в глазах обожание, прохожие-мимохожие на них оборачиваются, на туфли Олёны засматриваются, на крепкие ноги, на стройный стан…
Олёна пригляделась к себе тамошней и чуть не взвыла: да какое дело ей до туфель или супружника? в глазах-то тоска! Встретились глаза видения и самой Олёны, и та ей вдруг головой покачала, мол, нет, не стоит оно того, ни столица, ни восхищение! Олёна, про себя горячо согласившись, оттолкнула всю картину, как если бы обеими руками от себя ударила, проснулась, на лежанке села, выпутала голову из-под одеяла тревожно, хотя слух и ощущения подсказывали!
И облегчение испытала такое, что чуть обратно не упала — никуда сидушко не делся! Как и ощущалось по теплому боку, рядом спал; как слух острый подсказывал, дышал ровно и тихо, не зная, не подозревая, что Олёну от него отманивали!
По спине пробежали мурашки, саму девушку пробил озноб, тоненький голосочек из сна представлялся не испытанием для любви, а вредителем мелким, который попросту Гранну повредить хотел, через сон Олёну заманив и похитив!
Она завозилась, не спеша вставать. Пока сид спал, можно было не волноваться про испытания. Можно было его по голове погладить! Олёна оперлась на один локоть, второй рукой свободно перышки перебрав, прикоснулась к щеке, улыбнулась, завидев, как Гранн за ее пальцами подается-поворачивается!
— Птаха ты моя лазурная, кулик крылатый, надеюсь, хоть отдохнул…
Сид заворочался, нахмурился, как будто расслышать ее хотел, да не мог. И Олёне вдруг представилось, что его тоже похитить вредители мелкие хотят! Или убедить, что нетути тут Олёны и не было никогда! А все, что за эти два дня было — сплошное видение! А Гранн лежит, на самом деле, один и страдает, потому что от болезни магического напряжения еще не вылечился!
Олёна охнула, ужаснулась, чуть слезами из глаз не брызнула, об испытании всяком позабыла, главное — Гранна вот сейчас разбудить!
Погладила его по щеке, по волосам-перьям, по плечу острому, вверх торчащему — и ничего! Потрепала за локоть, дернула за нос, встряхнула всего — мало не проснулся, так еще и застонал! Тут уж Олёнушка не выдержала, к крайнему средству прибегла…
Наклонилась к нему, посмотрела на брови ровные, нахмуренные, глаза круглые, закрытые, губы красивые, почти девичьи, да в напряженную белую полоску сейчас сжатые. Кивнула себе сама — именно он, вот он, сидушко Гранн, мечта ее и есть!
И поцеловала.
Поцелуй первый подарила в губы — спящему, кошмарами мучимому, гонимому страстями сиду. И счастье такое ощутила, что как будто нашла его, дом и себя единым духом!
Закопошился птах глазастый, летней лазурью неба под веками посветил, воззрился с таким изумлением, будто видел впервые, и Олёна поняла, что спасла его своим поцелуем, просто спасла!
— Олёнушка? Какими судьбами ты тут, изумительная человечья девушка? — руку к ней протянул свободную, чтобы пощупать, да остановился.
А занятую уже олёниной спиной вторую свою руку, видно, со сна не разобрал!
— Самыми главными судьбами, сидушко, твоей и моей! Ты отныне без меня не останешься, слышишь? — придвинулась поближе, сама краснея от своей бесстыжей наглости. — Ты мне вчера испытание обещал, чтобы мы с тобой могли счастливо тут, на твоем болоте, жить! Поэтому, будь добр, сокол мой, испытывай! Жить без тебя все одно не смогу, а с тобою хочу страшно!
Гранн открыл глаза свои еще пошире, закрыл медленно, зажмурился и опять распахнул. Пошевелил рукой, нащупал олёнушкину талию, смутился весь, аж любо-дорого посмотреть было! Не покраснел почти, к лицу обеими своими узкими ладошками притянулся, дотронулся до щек и тут же пальцы отдернул, будто ожегшись.
— Да ты не шутишь, милая? Ты ли это? Тут? Со мной? И про испытание просишь? — совсем близко на нее уставился, ровно чистоту воды подсунутого самоцвета определял. — Не похоже, что шутишь, милая, добрая моя человеческая девушка… Олё-онушка!
Сердце опять захолонуло, Олёна всхлипнула, слезы из глаз изгоняя: не дело это, сиду растрепанной заревой в первое же утро показываться!
— Я тут, сидушко, и не шучу! — выговорила, сколь могла решительно. — Мне ты весь нужен, а не мороки круглогодичные, разве Лугнасадом разбавляемые! Ты! Вот ты! Весь! От начала и до конца!
