Ткнуть хотела ему в грудь, а потом вдруг так жалко стало, он же на вид-то щуплый, хоть и сид, сильный то есть, выносливый, а боль-то все одно чует, куда ему от боли-то деваться? Вот именно, что некуда! Поэтому Олёна его в доказательство своих слов не в грудь пальцем ткнула, а в кончик длинного его птичьего носа! И не ткнула, а дотронулась, коснулась легко, чтобы понял: она не отступится, решения не поменяет и на другие предложения заманчивые не согласна!
Волшебный сид как будто по глазам ее что-то прочитал из тревожных мыслей, тут же посерьезнел пуще, поймал ладонь, к щеке прижал.
— Правда, Олёна, не блазнишься старому страшному сиду, тут находишься, — второй рукой к волосам легко припал, погладил только, а голове сразу легче стало. — И остаться желаешь возле сида, старого и страшного, существа сказочного, непонятного, магического! Неужто не боишься?
Замотала головой по подушке, придвинулась ближе, без слов доказывая: хочет, жаждет рядом быть, не боится ни капельки!
— И вот напрасно ты меня, Олёнушка, не боишься, — заговорил печально, а глазами летними так странно засиял, что Олёна тут же и прислушалась к словам внимательно. — Я же могу, Олёнушка, ой сколько я могу! Я же могу птицей оборотиться, и меня тогда в клетку поймать надо, чтобы я сидом стал! А как меня ловить, если не знать, что я каждый день в полдень ровно на крышу спускаюсь, возле слухового окошка, чтобы подремать? Вот не знаю!
А глаза у самого так и блестят! Подсказывает! Он ей так подсказывает! Значит, можно будет его сонного взять и в клетку пересадить! Только, что за клетка? Откуда берется и как делается? Сиды же существа не простые вовсе, наверняка, и тут хитрость есть!
Гранн сощурился, продолжил побыстрее, чтобы она его не перебила, наверное, какой-то лазейкой, отнорком правила пользовался, чтобы успеть предупредить!
— Или я могу, например, из ясеневой клетки вырваться, из дубовой, из железной, а из камышовой клетки вот совсем не могу, Олёнушка, кто бы такое про сида знал или догадаться сумел? И что камышовая она — полдела, главное же, чтобы плелась она только под солнышком, не в темноте, из темноты всякий неблагой сид выходит и в темноту всякий неблагой сид потом уйдет, так что держать нас, неблагих сидов надо светом!
Дышать боясь, Олёна слушала и запоминала хватко: клетка из камыша, сделать днем, поймать туда Гранна в полдень, возле окошка уснет… А дальше что?
— Вдобавок к тому, Олёнушка, только представь, сиды могут человеку решительному, испытания прошедшему, приблазниться в виде многотысячном, чтобы человек этот лишь за сердцем следуя, избранного своего и нашел! И нет вернее тут компаса, чем чувство человека к сиду, хотя приметы есть, настоящий сид не сможет видеться совершенным и будет он оттого отталкивающим, усталым, возможно, на птицу похожим, самым некрасивым и последним!
Значит последним! Ага! Олёна погладила его, ласкового, умного, своего доброго сида по щеке, он зажмурился, едва дыхание переводя, знал что-то об испытаниях явно еще и такое, что совсем нерадостно было! И её, Олёну, огорчать боялся! Потерлась носом об его нос, без слов, чтобы не перебивать, отвлекая, а он, чудо такое, по волосам Олёну погладил, успокаивал.
— И вот тогда сида человек может при себе оставить, в Верхнем мире, а чтобы обоим в Мире Под Холмами жить, надо еще одну дорогу человеку пройти, да еще в срок уложиться, за три дня успеть, а то магия связь разорвет и прав человека не признает, а сида он, этот человек, больше никогда не увидит. Через время и забудет, чтобы дальше лететь, второе крыло искать, — повернул голову, в ладонь Олёну поцеловал, чем смутил необычайно. — Подумай еще раз, прекрасная человечья девушка Олёнушка, так ли тебе нужен старый и страшный сид Гранн, чтобы проверять, сколько всего может магия и сам этот вредный сид? Ты можешь еще от слов своих вчерашних отказаться…
А у самого лазурные глаза совсем печальные стали, как если бы Олёна-то могла отказаться, а глупый сид Гранн — уже нет! И он уже второго своего крыла никогда не отыщет! Ей стало так страшно, что она прямо всем телом к теплому сиду придвинулась.
— Нет! Ни за что! Слышишь, птаха глазастая? Кулик королевский? Ни за что! Люблю тебя, отпустить иной раз боюсь или прижать слишком сильно, нарушить тебя, хрупкого, а уходить от тебя вовсе никогда не желаю! И никакой ты не старый! И тем более — не страшный! Ты красивый, на свой особый лад, как раз такой, какой мне и нравишься!
Кулик этот глазами хлопнул невпопад, обнял, к себе целиком притянул, Олёну такой близостью аж обожгло! Весь теплый сид тоже хотел быть ее! И чтобы она была его! И отпускать не хотел!
Отстранился совсем чуточку, чтобы в глаза заглянуть и выговорил отчетливо, со смесью какой-то странной, ликование и страдание, оба неприкрытые!
