Ну раз он так говорит, значит понимает, что разрешает! А это означает — можно! Олёна покраснела пуще, чувствуя, как жарко горят уши, как пламенеют румянцем щеки, но не опустила глаз, осторожно погладив бледные щеки уже по-настоящему, ладонями!
Сид прижмурился, ровно кот на солнышке, склонил голову ей под руку… И пусть она могла ошибаться в волшебнических вопросах, теперь сердце уверенно стучало: не колдует он, вовсе не колдует, он просто сам так на неё действует, магически!
— Сладкий да гладкий, ровно персик, — задела кончиками пальцев ушки и волосы, чуть на месте не провалилась, осознав, что высказалась вслух, и сид своим птичьим певческим слухом все уловил. — Так вот поесть надо!
Лазурные глаза расширились в момент, а потом оглядели Олёну с сомнением. Да, она бы тоже не поверила, что может этакую смелость выказать, этакую штуку высказать! Персик! Ещё бы ягодкой его назвала!
Мысленно сгорая со стыда до тла и золы, Олёна убрала руки, пряча широкие ладони, привыкшие к работе, сразу за спину.
— Так и где у тебя еда, сидушко? А то так голодный и проходишь, а потом возьмешь и свалишься! — сложил руки на груди, скрещивая. — Нет, оно конечно, я тебя подниму, дотащу, авось, до гнездышка, но ведь пока падать будешь, есть опасность расшибиться! А тебе поберечься бы! Совсем усталый, я же вижу!
— И как, интересно, ты меня видишь?
Хмыкнул опять, да ответа не дождался, отвел к очагу, указал, где, возле него, в стене, дверцы утоплены, вроде ледника маленького, постоянного. Олёна подивилась, до чего на холодильники волшебство похожим получилось, поцокала языком восхищенно, не замечая подозрительных взглядов — думал, она насмехается!
— Ты пока отдохни, сидушко, я тебя позову, как готово будет, — любопытно залезла во все туески, чашки и чугунки. — Что-нибудь интереснее мяса с хлебом я тебе точно на обед устрою!
— О, правда? — аж перья на голове встопорщились, глаза еще круглее стали, а сам уселся возле, любопытно на Олёну глядя, будто не возле очага возилась, представление показывала. — Ты уверена, там не так мно…
Олёна специально оторвалась от чугунка, чтобы посмотреть в любимые лазурные глаза с самым большим вежливым холодным интересом, на который была способна. Гранн замолчал на полуслове, опустил голову, смеясь опять и выставляя перед собой руки:
— Молчу-молчу, Олёнушка, не мне тебя тут учить, — вскинул глаза, и как будто прорвало какую-то плотину, стену непролазную, болотину тропинка обвела, в обход самого себя проговорился: — Я твои щи до сих пор вспоминаю!
И что-то проглянуло на момент в лице Гранна такое, что Олёна решила: даже ради шутки она отворачиваться и уходить не будет, как бы ни гнал, что бы ни случилось!
Отвернулась поспешно, не желая показать свое понимание, приготовляя для нового супчика продукты, как раз сходилось, всего хватало. Под руками привычная работа спорилась, Олёна почти забыла, что своенравный и целиком любимый сид сидит поблизости, смотрит, любуется. Вспоминала, только когда он прибор какой подавал требуемый — черпак ли, ложку ли большую, ковшик маленький или нож поострее. В целом под руки не лез, с советами или вопросами не приставал, наблюдал завороженно.
И когда супу осталось всего-то докипеть и настояться, Олёна обнаружила, что Гранн придремал. Уставший и замаянный сложил руки на стол, устроил, наблюдая, голову, а там, похоже, не уследил за собой строго, да и уснул!
К вящей её, Олёны, радости!
Девушка на цыпочках обошла сопящего сида, просочилась в спальню, откуда вынесла пару одеял, одно — в котором сама утром проснулась, а второе, тонкое, которое за подушку работало. Свернула его поплотнее, чтобы пристроить, с замиранием сердца приподняла голову Гранна, однако сид не проснулся, и тут не забыв потереться о пальцы. Одеялко устроилось поверх скрещенных на столе рук, голова вернулась, сид зарылся носом в мягкое и опять замер. Олёна накинула одеяло ему на плечи, оглаживая их мимолетно, пользуясь случаем, пока отдыхает, приникнуть поближе, обнять незаметно.
Гранн завздыхал и уложил голову набок. Олёна посмотрела на впалую щеку, прикоснулась тихонько самыми кончиками пальцев, готовая тут же и отдернуть, едва сиду станет неприятно. А сид спал себе и спал! На что Олёна поглядела умильно, погладила щеку на самом деле будто персиковую боковинку мягкую, с пушком.
И все бы ничего, но в голову втемяшилось — проверить нужно, как его щека под губами ощущается. Пока спит, пока крепко спит, не видит, не чует, не боится, не шарахается, не отдергивается…
Олёна походила кругами, погремела крышкой чугунка, проверяя суп, выпуская пар, сдвинула его с горячего на очаге места, обернулась на Гранна снова. А сид даже и ухом не вел! Спал! Олёна прикусила губу, чуть себя по рукам не ударила, да сдержаться не смогла, подкралась, практически не дыша, склонилась, выждала еще секундочку, долгой как минута показавшуюся, а потом взяла, да и поцеловала Гранна!
