Олёна беспокоилась, что при виде Гранна на дневном свету испытает неловкость, засмущается сверх всякой меры, нагородит чуши или, наоборот, замолчит, а сид расстроится. Но при виде его, уставшего, замученного, с кругами под глазами, и все же довольного, её обуяло непреодолимое желание проверить, насколько птах глазастый в порядке, не пострадал ли сам, своеобычно, её, Олёну, растяпу этакую, перед злой судьбиной выгораживая!
Подскочила к нему, руками за лицо приобняла, в глаза посмотрела строго, не обращая внимания на удивление в них бескрайнее, как болото по зимнему времени. Кивнула, одобряя — не подставился лишнего, но не спал, нет, не спал и не отдыхал толком! Прихватила одну полу светло-коричневого камзольчика, приподняла, заглядывая, придирчиво осмотрела правый бок сида, обтянутый голубой жилеточкой поверх голубой тоже рубашки, темнее, может, на тон.
На слабую попытку вытянуть лацкан из её пальцев не отреагировала, приникла к боку его руками, еще ощупала, Гранн вздрогнул и набрал воздуха в грудь, чтобы что-то сказать, по выражению лица судя — опять про дороги. Олёна нахмурилась, согнулась, приближая лицо к ощупанному боку, продолжая вести ладонями, забралась под полу камзольчика, обошла, ощупывая спину, возле левого бока застыла, нащупав через ребра быстро-быстро застучавшее сердце сида.
Эта пола камзольчика тоже приподнялась, Гранн недоуменно заглянул себе под руку, где скрывалась сейчас взволнованная Олёна.
— Милая моя, ты что делаешь?.. — поймал за одну ладонь, потянул на свет, но она обхватила его за пояс второй рукой и вытягивание, как морковки из грядки, застопорилось.
Морковка вылезать не хотела.
— Олёнушка, — тяжкий вздох, — как это понимать?
Под осуждающим и ужасно близким взглядом сида было не по себе, но она набралась храбрости, выдохнула, как перед нырком в прорубь, на что он поглядел изумленно.
— Понимать это головушкой твоей бедовой, сидушко! Понимать это так, что я страшусь, как бы тебя, героя, собаками не нашли и не затравили!
Взгляд Гранна стал воистину изумленным, круглые и без того лазурные глаза распахнулись во всю свою круглоту, что вблизи должно было смотреться жутковато, но Олёна собирала жилетку на его спине в складки и отпускала, словно прищипывая, как вареник, и понимала, что по красоте с ним не сравнится никто и ничто.
— Я правильно понял, Олёнушка, ты боялась, что меня найдут твои преследователи и затравят собаками? В собственном болоте? Неужели забыла, что я сид?
Олёна чуть подкрутила кисть, устраивая в ладони Гранна удобнее:
— Да как же забыть, не забыла, сидушко, но ведь гонители мои жуть нападает, какие бодрые, как собака борзая — разве что землю носом не роют!
Тут Гранн усмехнулся, глаза изменили выражение, потеплели опять неостановимо, Олёна горячо понадеялась, что хоть капелюшечка той теплоты ею вблизи стоящей порождена.
— Как будто подглядывала, честное слово! — не осознавая, охватил свободной рукой её талию. — Землю не рыли, но болото порывались! Хорошо, тучки набежали, топь у нас тут страшноватая, а вы на отшибе жили, особенно не повыслеживаешь!
Добавил совсем уж хитро:
— И кто приметит птицу?
Олёна выдохнула с облегчением, прикрыла глаза, уперлась лбом ему в плечо, давая на момент себе передышку. Не пострадал, не увидели, не нашли!
— Бумаги, правда, собрать пытались, а потом на волю выпустили… — примолк тоже.
И теперь она лихорадочно вспоминала, что именно понаписала в объяснительном письме для тети Леси. И если Гранн это прочитал ли, слышал ли, видел ли, то вся Олёна ему сейчас как на ладони!
И без того, правда, как на ладони! Возомнила себя морковкой на грядке, ишь ты! Морковку тянут, потому что сладкая и нужна, а её потянули, потому что сорная и мешает, как одуванчик, поглядеть может и приятно, да место освободить нужно…
Гранн пожал её руку, прижал на миг всю, а потом отстранил, не успела Олёна обрадоваться или расстроиться больше. Причем не её от себя оттолкнул, а сам отошел, как будто весь собираясь, опять усталыми-усталыми глазами глядя, грустно, печально, тоскливо!
— Что же ты, сидушко? Чудо моё осторожное? — протянула руку опять, на что сид только шарахнулся, зажмурившись.
— Не надо так делать, Олёнушка! Да и какое я тебе чудо? — замахал руками, мол, убери свою, опусти. — Разве я похож на принца? Ну то есть на прекрасного принца? Так, кажется, у вас мечтать принято?
Руки все одно к Гранну тянулись, хотя Олёна их сцепила и к груди своей обе прижала. Несмело на него глаза подняла: ну так и хочется в волосы-перья зарыться, щеки запавшие, бледные погладить, по бровям порхающим пальцами провести, одежу, на ощупь приятную, оправить…
Так ведь не дастся!
Зажмурилась, непрошеные слезы обратно загоняя, сдержалась, не всхлипнула, но, кажется, в лице изменилась, потому что вот только далекий Гранн снова рядом стоял.
